Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

так говорить.

— Неужели?

— Да.

Я отвела взгляд к окну.

Серое утро лежало на дворе тяжелым зимним светом. Слуги сновали по дорожкам, где-то у конюшен поднимался пар, снег на камне был истоптан десятками следов.

Дом жил.

Дом шевелился.

Дом скрывал слишком многое.

А мужчина рядом со мной внезапно спрашивал, ела ли я.

— Что вы нашли ночью? — спросила я, меняя тему.

Он сразу стал собраннее.

— В северной галерее действительно собирали схему, которую не должны были собирать там. Не боевую. И не чисто защитную. Это контурный узел для подавления и перенастройки чувствительных потоков.

Я медленно подняла глаза.

— То есть…

— То есть кто-то в доме работал с механизмами, которые могли глушить, маскировать или перенаправлять тонкую магическую восприимчивость.

Я поставила чашку.

— Мою.

— Возможно, не только вашу. Но да — вашу в первую очередь.

Холодно.

Четко.

Без попытки смягчить.

Наверное, именно так и надо говорить о страшных вещах.

— Кто работал с узлом?

— Официально — мастер Орвин по распоряжению дома. Неофициально там были внесены изменения, о которых он сам, по его словам, не знал.

— Вы верите ему?

— Пока не решил.

— А мать?

Арден медленно выдохнул.

— Она знала о существовании узла. Говорит, что считала его частью общей защиты. Я не уверен, что это правда.

— Но и не уверены, что ложь.

— Да.

Я кивнула.

Вот и вся суть.

Мужчина, который всю жизнь привык разделять людей на своих и чужих, внезапно оказался в пространстве, где свои начали гнить изнутри.

Такое не принимают за одно утро.

Слишком поздний взгляд

Несколько секунд он просто стоял рядом.

Потом спросил:

— Почему вы смотрите на меня так, будто я тоже часть этого узла?

Я подняла голову.

— Потому что вы им были, милорд.

Он нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Вы были его самым удобным последствием. Вас устраивала слабая жена. Устраивала тихая, болезненная, не мешающая, не задающая лишних вопросов. Даже если вы лично не подливали мне настои, вы отлично жили рядом с их результатом.

Он замолчал.

И в этом молчании было уже не раздражение.

Не отрицание.

Только очень неприятное столкновение с собой.

— Я не стану спорить, — сказал он наконец.

Я чуть склонила голову.

— Какая редкая форма мужества.

— Не делайте из меня лучше, чем я был.

— Не беспокойтесь. Я и не собиралась.

На этот раз он действительно почти улыбнулся.

Очень коротко.

Мрачно.

Но почти.

И это тоже раздражало.

Потому что, когда холодный мужчина впервые не скрывает, что слышит тебя, даже его тень улыбки вдруг начинает казаться чем-то слишком человеческим.

А мне нельзя было позволять себе такую роскошь.

— Что вы хотите от меня сейчас? — спросила я.

— Правду.

Я подняла брови.

— Как емко.

— Я хочу знать, — продолжил он, — что именно вы начали чувствовать. Насколько далеко зашло пробуждение дара. Были ли еще вспышки памяти. И чего вы боитесь больше всего.

Последний вопрос прозвучал иначе.

Не как допрос.

Не как инструмент.

Слишком прямо.

Я медленно встала.

— Боюсь? — переспросила я. — Вы правда хотите это знать?

— Да.

— Хорошо.

Я подошла ближе к нему.

Не вплотную.

Но достаточно, чтобы он понял: отвечать я буду не вежливо, а честно.

— Больше всего я боюсь не заговора. Не вашей матери. Не лекаря. Даже не того, что меня пытались усыпить окончательно. Я боюсь, что однажды снова поверю позднему мужскому вниманию только потому, что слишком долго жила без уважения.

Он смотрел на меня неподвижно.

Я видела, как слова входят.

Как оседают.

Как бьют.

— И если вы вдруг начали замечать, что я не просто удобная тень при вашем доме, — продолжила я тише, — то поймите одну вещь. Слишком поздний интерес не равен искуплению. Он просто делает прошлое еще отчетливее.

Теперь молчание было совсем другим.

Тяжелым.

Личным.

Опасным.

Потому что я впервые сказала вслух не только о заговоре.

О нас.

О той гнили, которая могла жить в браке даже без колдовских узлов и настоев.

Арден не отвел взгляд.

— Я понял, — сказал он.

Я почти улыбнулась.

— Нет, милорд. Пока нет. Но, возможно, впервые начали.

Зеркало перемен

Он ушел через несколько минут.

Не хлопнув дверью.

Не приказав.

Не пообещав громких вещей.

Просто ушел, оставив после себя чуть сдвинутый стул, нетронутый завтрак и слишком густое ощущение, будто в этой комнате только что произошло нечто важнее очередного семейного конфликта.

Мира вернулась почти сразу и застала меня у окна.

— Он что-то сказал? — шепотом спросила она.

Я посмотрела на отражение в стекле.

— Да.

— И что?

Я медленно провела пальцами по краю чашки.

— Начал смотреть.

Она нахмурилась, не понимая.

— Разве это плохо?

Я невесело усмехнулась.

— Нет, Мира. Это хуже. Потому что, когда мужчина слишком поздно начинает смотреть на женщину по-настоящему, он почти всегда уже стоит на руинах того, что сам помог разрушить.

Она молчала.

Потом осторожно спросила:

— А вам… это неприятно?

Я повернулась к ней.

И впервые за все это время ответила без иронии:

— Да. Потому что часть меня все еще слишком хорошо помнит, как мало нужно, чтобы женщина начала таять от обычного человеческого внимания. А я больше не хочу быть женщиной, которую можно купить поздним взглядом.

Мира опустила глаза.

— Вы уже не такая.

— Надеюсь.

Но, оставшись одна, я подошла к зеркалу и долго смотрела на лицо Эвелины.

Красивое.

Усталое.

Тонкое.

И теперь уже совсем не покорное.

Где-то глубоко внутри шевельнулся слабый отклик — не боль, не страх, а почти горькое понимание.

Эвелина тоже, наверное,