Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

Какое лестное открытие.

— Она сказала, что в первые месяцы вы пытались спорить. Несколько раз отказывались от лекарств. Один раз даже выбросили пузырек в камин. После этого вас стали наблюдать жестче, а настои — приносить уже не через обычных служанок.

Я медленно перевела взгляд на зеркало у стены.

Эвелина.

Значит, ты все же сопротивлялась.

Не так громко, как я.

Не так резко.

Но сопротивлялась.

Просто тебя ломали не одним ударом. А по системе.

— Она упоминала что-то еще? — спросила я.

— Да. Перед увольнением вы однажды сказали ей странную фразу.

— Какую?

— “Если я стану слишком удобной, значит, меня больше нет”.

Я замерла.

Мира прижала ладонь ко рту.

А я вдруг почувствовала, как под ребрами шевельнулось нечто такое острое, что на секунду стало трудно дышать.

Не боль.

Не магия.

Стыд.

За то, что я сама — и в прошлой жизни, и здесь — слишком долго недооценивала женщину, в чьем теле оказалась.

Эвелина не была бесхребетной тенью.

Она просто умирала медленнее и тише, чем другим было удобно замечать.

И эти слова…

“Если я стану слишком удобной, значит, меня больше нет.”

Они могли бы принадлежать и мне тоже.

— Госпожа? — тихо позвала Мира.

Я провела ладонью по лицу и заставила себя выдохнуть ровнее.

— Значит, она все понимала, — сказала я.

— Кто? — спросила Мира.

— Эвелина. Не сразу. Не полностью. Но понимала. И именно за это ее дожимали.

Вольф молчал.

Он вообще очень правильно молчал в нужные моменты. Не лез. Не утешал. Не предлагал сильное мужское плечо там, где оно звучало бы пошло и поздно.

Просто стоял рядом с фактами.

И от этого становился еще опаснее.

Своя и чужая боль

Я подошла к столу, взяла лист с его записями и перечитала еще раз, уже медленнее.

Анэсса.

Внешняя магическая грязь.

Скрытое пребывание в доме.

Лисса.

Тайный визит леди Эстель с лекарем.

Первые попытки Эвелины сопротивляться.

Узор становился все четче.

— Мне нужно увидеть Лиссу, — сказала я.

— Пока нет, — сразу ответил Вольф.

Я резко подняла голову.

— Это еще почему?

— Потому что если вы сейчас начнете вызывать бывших служанок, дом поймет, насколько далеко мы уже зашли. Лисса согласилась говорить, потому что уверена: ее больше не достанут. Я бы не спешил рушить это ощущение.

— И что, мне снова сидеть и ждать, пока мужчины все решат между собой?

На этот раз он чуть жестче посмотрел на меня.

— Нет. Вам — остаться живой и не дать им понять, что вы уже связали леди Эстель, лекаря, Селесту и северную галерею в одну цепь.

Я скрестила руки на груди.

— Вы оба с Арденом начинаете удивительно похоже говорить, когда вам страшно, что я полезу вперед без плана.

— Потому что вы именно это и делаете.

— А вы удивительно быстро начинаете забывать, что без моего “полезу вперед” вы бы до сих пор считали меня хрупкой женой с красивыми обмороками.

Вольф выдержал удар спокойно.

— Не забываю. Именно поэтому и говорю с вами так, а не как с хрупкой женой.

Я хотела ответить резко.

Очень.

Но не успела.

Потому что эти слова — простые, собранные, без украшений — попали туда, куда в последнее время попадало слишком многое: в ту часть меня, которая все еще не привыкла, что мужчина может видеть силу и не пытаться немедленно поставить ее на поводок.

Надо было срочно сменить тему.

— Что с лекарем? — спросила я.

— Под домашним надзором в восточном крыле. Арден распорядился.

— И вы ему доверяете это?

— Сейчас — больше, чем раньше.

— Поразительно. У нас прямо сезон мужского прозрения.

Уголок его рта дрогнул.

— Вам идет злость, миледи.

Я тихо рассмеялась.

— А вам идет молчание, когда вы не знаете, стоит ли это говорить вслух.

Теперь он уже почти улыбнулся по-настоящему.

Мира у стены окончательно ушла в мир подносов, складок на скатерти и воображаемой глухоты.

Цена покорности — не только для женщины

Когда Вольф ушел, я долго не могла сесть.

Ходила по комнате от окна к камину, от камина к столу, снова к окну. Держала в руках записки Эвелины, потом лист с новостями, потом опять свои пальцы, словно не знала, куда девать эту новую тяжесть внутри.

Покорность имеет цену.

Я это знала давно.

На Земле — за нее платишь собой. Своим временем. Своей жизнью. Своей яркостью.

Здесь — еще и здоровьем. Памятью. Даром. Самим правом на реальность.

Но вдруг я поняла и другое.

Цена покорности есть не только для женщины.

Есть и для мужчин, которые к ней привыкают.

Артем привык к женщине, которая все поймет. И в итоге перестал видеть во мне человека.

Арден привык к тихой жене, которая не мешает, и сам стал удобной частью чужого заговора, даже не заметив этого.

Даже Вольф — при всей своей честности — тоже слишком долго наблюдал, пока был уверен, что я не готова услышать правду.

Покорность развращает не только жертву.

Она развращает всех, кому с ней хорошо.

Эта мысль оказалась настолько ясной и холодной, что я даже остановилась посреди комнаты.

Да.

Вот она.

Настоящая цена.

Когда женщина слишком долго молчит, мир вокруг начинает считать ее тишину естественным порядком.

А потом искренне удивляется, когда она заговорит.

Вмешательство Ардена

Во второй половине дня он пришел снова.

Без стука.

Я уже хотела сказать что-то едкое по этому поводу, но выражение его лица остановило меня.

Слишком собранное.

Слишком мрачное.

Слишком мало в нем было остатков вчерашней холодной дистанции.

— Лекарь заговорил, — сказал он.

Я медленно поставила книгу на стол.

— Вот так сразу?

— Не совсем. Но достаточно.

— И?

Он подошел ближе.

— Он признал, что настои