Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

Арден стоял неподвижно.

Но в нем снова изменилась какая-то внутренняя линия. Как будто все, что до этого было для него просто тревожной цепочкой фактов, теперь окончательно превратилось в угрозу дому.

Не в смысле репутации.

Настоящую угрозу.

— Я вызову Таллена и Орвина, — сказал он. — Галерею вскрываем сегодня. Но уже официально. В моем присутствии.

— И в моем, — сказала я.

Он повернулся слишком резко.

— Нет.

— Да.

— После того, что только что произошло, вы туда не войдете.

— После того, что только что произошло, именно я могу заметить то, что упустите вы.

— Я не собираюсь рисковать вами.

Я тихо рассмеялась.

— Как быстро вы дошли от “не устраивайте сцен” до “я не собираюсь рисковать вами”.

Вольф едва заметно отвел взгляд. Мира притворилась, что ее вообще нет.

Арден же остался неподвижен.

— Не сейчас, Эвелина.

— Сейчас как раз самое время. Или вы опять хотите красиво отстранить меня от собственной правды?

— Я хочу, чтобы вы не рухнули прямо на пороге галереи.

— А я хочу, чтобы вы наконец приняли: меня годами делали слабой именно потому, что без меня кому-то удобнее.

Тишина.

На этот раз он не возразил сразу.

Потому что сам только что видел, на что откликается дверь.

И видел, что именно мой всплеск эту маску сорвал.

Новый взгляд

Пока мы спорили, я вдруг поймала на себе взгляд Вольфа.

Не вмешивающийся.

Не снисходительный.

Совсем другой.

В нем не было жалости.

Не было восхищения ради красоты момента.

Не было мужского удовольствия от “опасной женщины”.

Только очень ясное понимание: то, что во мне просыпается, — серьезно.

И, возможно, именно потому этот взгляд ударил так сильно.

Он смотрел не на жертву.

Не на хозяйку дома.

Не на красивую проблему.

На человека, который может быть оружием.

И это было почти пугающе интимно.

Гораздо интимнее любого прикосновения.

Я отвела глаза первой.

Слишком много для одного коридора.

Слишком много правды сразу.

Первый вывод

Таллен и мастер Орвин прибыли через четверть часа. Потом пришли еще люди. Коридор оживился, замелькали лампы, ключи, инструменты, магические пластины. Арден взял все под свой прямой контроль, и это сразу изменило ритм пространства.

Теперь никто не шептался.

Все действовали.

Перед тем как началось вскрытие, Таллен подошел ко мне, внимательно посмотрел в лицо и произнес:

— Первый настоящий всплеск. Неплохо.

— Неплохо? — переспросила я. — Меня чуть не размазало о стену.

— Но не размазало, — сухо сказал он. — А главное — вы не ударили вслепую. Вы сорвали маску. Для первого раза очень достойно.

Я невольно усмехнулась.

— Вы умеете хвалить так, что хочется немедленно вручить вам цветы.

— Не увлекайтесь. От цветов у меня чихание.

Он отошел к двери.

А я осталась в стороне, наблюдая.

Арден отдавал распоряжения.

Вольф расставлял людей.

Таллен и Орвин снимали слои защиты один за другим.

Мира стояла рядом так тихо, будто боялась пошевелиться и все испортить.

И среди всего этого внезапно стало очень ясно одно:

мой первый всплеск силы не просто доказал, что дар жив.

Он изменил расстановку ролей.

Теперь нельзя было вернуть меня обратно в образ удобной больной жены.

Нельзя было снова списать мои слова на истерику.

Нельзя было так легко убрать меня от правды, которую я начала чувствовать сама.

И именно поэтому впереди будет еще опаснее.

Потому что если раньше меня гасили как возможную проблему, то теперь я стала подтвержденной угрозой для тех, кто строил этот заговор.

Я медленно сжала пальцы на холодном серебре браслета.

И вдруг, сквозь усталость, откат и дрожь, почувствовала не страх.

Предвкушение.

Глава 16. Слишком поздний интерес

Вскрытие северной галереи затянулось до глубокой ночи.

Я не вошла внутрь.

Не потому, что сдалась. И не потому, что Арден сумел надавить достаточно сильно. Просто после первого всплеска силы Таллен почти силой усадил меня в кресло у стены и таким тоном сообщил, что если я “собираюсь умереть от упрямства, то хотя бы не раньше, чем научусь приносить делу реальную пользу”, что спорить стало бессмысленно.

Поэтому я осталась снаружи.

Сидела, куталась в шерстяную накидку, пила воду, которую каждые двадцать минут приносила Мира, и слушала, как за дверью снимают слой за слоем чужую ложь.

Иногда оттуда доносились короткие фразы.

“Еще одна маска”.

“Здесь явно переделывали схему”.

“Эта связка вообще не должна быть здесь”.

“Осторожно с пластиной”.

Один раз раздался такой резкий металлический звон, что я невольно вцепилась в подлокотник кресла.

Вольф сразу обернулся.

Даже через весь коридор заметил.

И коротко кивнул — не успокаивая, не уговаривая, а просто давая понять: я вижу, что ты здесь.

Надо же, какая опасная роскошь — быть замеченной без требования немедленно стать удобнее.

Ближе к полуночи меня все же отправили в покои.

Не попросили.

Не уговорили.

Именно отправили.

Сначала Таллен сухо заявил, что у меня дрожат пальцы и глаза “как у человека, который слишком долго пытался держаться на злости, а злость — плохая замена нормальному отдыху”. Потом Арден, выслушав его, подошел ко мне и сказал:

— Вы идете спать.

Не вопрос.

Не просьба.

Старые интонации, от которых я мгновенно ощетинилась.

— Как мило. Дом все-таки решил вернуть мне привычную роль.

— Эвелина, — произнес он тише, — вы едва стоите.

— И все же стою.

— Пока.

Я медленно поднялась из кресла, не отводя взгляда.

— Это поразительно, милорд. Стоило мне чуть не вскрыть половину вашей лжи одним всплеском силы, как вы внезапно заметили, что я человек из плоти и крови.

Он выдержал паузу.

Достаточно долгую, чтобы я уже приготовилась к жесткому ответу.

Но сказал он другое:

— Да.

Всего одно слово.

И от него стало не легче.

Наоборот.

Потому что честное “да” иногда бьет сильнее любого оправдания.