Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

Я тогда ничего не ответила.

Просто развернулась и ушла вместе с Мирой в покои, оставив его в коридоре между галереей, охраной, Талленом и его собственной слишком поздно проснувшейся внимательностью.

Утром я проснулась от ощущения, что кто-то смотрит.

Не в прямом смысле.

Никого у кровати не было. Шторы были плотно задернуты, камин догорал, за ширмой тихо шуршала Мира, раскладывая одежду. Но в комнате все равно жил тот странный послевкусие чужого внимания, которое появляется, когда человек слишком долго пробыл в твоем пространстве или мыслях.

Я села на постели и провела ладонью по лицу.

Тело отозвалось усталостью — тяжелой, вязкой, глубокой. Не болезненной, но такой, будто меня ночью разбирали по частям и собирали заново. Под кожей время от времени еще пробегали тонкие отголоски вчерашнего всплеска, особенно в ладонях и вдоль шеи.

— Как вы? — сразу спросила Мира, выглянув из-за ширмы.

— Похоже на то, как если бы меня переехала не карета, а целый магический архив.

Она нервно улыбнулась.

— Вы хотя бы спали.

— Неплохо для женщины, которую последние дни пытаются то отравить, то подставить, то усыпить.

— Госпожа…

— Да, шучу я. Немного.

На самом деле не только шучу.

Пока Мира помогала мне одеваться, я почти все время думала о северной галерее. О треснувшей накладке. О скрытом контуре. О том, как Арден смотрел на дверь после моего всплеска — не как на семейную проблему, а как на реальную угрозу. И еще, что хуже всего, я думала о нем самом.

О том, как он удержал меня, когда рвануло.

О том, как не спорил, когда я говорила, что меня глушили.

О том коротком “да”, в котором вдруг оказалось больше правды о нашем браке, чем за весь прошедший год.

Это раздражало.

Очень.

Потому что стоило мужчине хотя бы чуть-чуть начать видеть тебя человеком, внутри сразу поднималась старая, опасная женская слабость: желание поверить, что позднее внимание что-то исправляет.

Не исправляет.

Я это знала слишком хорошо.

И все равно думала.

— Платье темное или светлое? — спросила Мира, доставая из шкафа два варианта.

— Темное.

— Опять?

— Да.

Она не спорила.

Я выбрала глубокий серо-синий цвет, высокий ворот, длинные рукава. Никакой мягкости, которую здесь так любили принимать за готовность терпеть. Волосы Мира убрала строже обычного. Я посмотрела в зеркало и увидела женщину, у которой лицо стало тоньше, а взгляд — жестче.

Мужчинам всегда нравится интересоваться женщиной, когда у нее наконец появляется позвоночник.

Слишком поздний интерес — почти отдельный жанр мужской слабости.

Завтрак я собиралась провести у себя.

Без общества.

Без свекрови.

Без Селесты.

Без новых театральных постановок на тему “как бы так деликатно отодвинуть жену в сторону”.

Но, как оказалось, дом и здесь решил, что мои планы для него не главное.

Когда Мира открыла двери перед лакеем с подносом, за ним вошел Арден.

Без предупреждения.

Без церемоний.

Словно это по-прежнему было естественно — просто переступать порог моих покоев, когда ему удобно.

Я сидела у окна с чашкой горячей воды и заметками Эвелины, которые перечитывала уже в десятый раз.

При его появлении подняла голову и ничего не сказала сразу.

Пусть сам почувствует это странное, новое неудобство.

Он почувствовал.

Потому что замедлил шаг буквально на мгновение, а потом уже более осознанно произнес:

— Доброе утро.

Надо же.

Не приказ.

Не вопрос.

Не “нам нужно поговорить”.

Доброе утро.

— Для кого как, — ответила я.

Лакей поставил поднос и исчез так быстро, будто знал: между супругами Арден завтракать в последнее время опаснее, чем рядом с магическими ловушками.

Мы остались вдвоем.

Снова.

Это начинало становиться какой-то слишком частой привычкой.

Арден подошел ближе, но не настолько, чтобы это казалось давлением. Остановился у стола.

— Как вы себя чувствуете?

Я посмотрела на него очень внимательно.

Пожалуй, если бы я меньше знала о мужчинах, этот вопрос мог бы даже тронуть.

Но я знала.

Слишком хорошо знала цену поздним вопросам, заданным после того, как женщина едва не погибла или стала наконец неудобной.

— Вы серьезно? — спросила я.

— Да.

— И с какого именно момента вас это стало интересовать?

Он не отвел взгляда.

— С того, когда я понял, что не все в вашем состоянии было тем, чем казалось.

Я коротко усмехнулась.

— Поразительно. Значит, год моей слабости, обмороков, дурноты и попыток заговорить не заслуживал внимания. А вот скрытые контуры и треснувшая дверь — уже повод спросить, как я.

— Вы несправедливы.

— Нет, милорд. Я просто точна.

Тишина.

Он выдержал ее, как и вчера.

Потом опустил взгляд на мои руки, на чашку, на записки у окна.

— Вы не завтракали?

— Восхищена. У вас поразительный талант замечать бытовые детали с опозданием в год.

Его челюсть едва заметно напряглась.

Но он все же не сорвался.

Вместо этого подошел к подносу, снял крышку с блюда и без особого выражения сказал:

— Тогда хотя бы поешьте сейчас.

Я уставилась на него.

— Простите?

— Вы вчера почти не ели. После всплеска это глупо.

Вот теперь я действительно не нашлась с ответом на секунду.

Не потому, что это было нежно. Нет.

Просто слишком… обыденно.

Как будто мы не муж и жена, слепленные из договоров, холода и унижения, а два человека, один из которых видит, что второй дошел до предела.

Это было опаснее любых красивых слов.

— Вы сейчас пытаетесь заботиться обо мне? — спросила я медленно.

Он посмотрел прямо.

— Да.

Я тихо рассмеялась.

Не зло.

Устало.

— И каково это, милорд? Начинать в тот момент, когда поздно уже почти неприлично?

На этот раз в его лице действительно что-то дрогнуло.

Очень слабо.

Но достаточно, чтобы я поняла: удар достиг цели.

— Возможно, — сказал он через несколько секунд, — вы имеете право