Хозяйка драконьей оранжереи - Ольга Ломтева

— Ты должен избавить землю от проклятия истинной любви драконов. Ты должен воссоединить браслеты своих родителей. И сделать это здесь. В саду. В оранжерее.

62

Карен

Слова Этну повисают в воздухе.

— Воссоединить браслеты, — медленно повторяет Роберт. — Ты говоришь так, будто это проще простого.

Этну фыркает, и его усы недовольно подрагивают.

— Я говорю так, потому что это единственный способ. Или ты хочешь остаться привязанным к этой земле навсегда? Не подняться выше часовой башни? Что ж, пусть будет так.

Роберт сжимает мою руку так сильно, что я чувствую, как его пальцы дрожат. Или это у меня дрожат пальцы? Не знаю.

— Браслет матери по сей день находится у Элеоноры Рендольф. Но вот браслет отца… — Хартинг делает шаг вперед, и я вижу, как напряжены его плечи. — Я не знаю, где он. Его похитили и заменили на искусную подделку.

— Ищи лучше, — лениво отвечает Этну, начиная вылизывать лапу. — Или спроси у того, кто его украл.

— Украл?

— Тот судья, что крутился возле твоей матери. Рендольф, кажется.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Рендольф. Снова он. Вот же… Вместо меня грязно ругается Хартинг.

— Откуда ты знаешь? — мой голос звучит тихо, но в тишине сада его слышно отчетливо.

Этну поднимает на меня взгляд, и в его глазах я вижу что-то, похожее на… печаль?

— Я был здесь. Я всегда нахожусь здесь и вижу, что происходит в саду.

Он поднимается на лапы, потягивается с такой грацией, которая кажется совершенно неуместной для духа, запертого в проклятом саду. А потом садится, и его шерсть начинает светиться ярче.

— Хотите знать, что случилось? — спрашивает он, и в его голосе больше нет насмешки. Только тяжесть и боль, которые он носил в себе долгие годы.

Я смотрю на Роберта. Его лицо застыло, как маска, но я вижу, как дергается его кадык. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих мою руку.

— Рассказывай, — говорит он глухо.

Этну кивает. И мир вокруг нас начинает меняться.

Сначала я думаю, что это просто свет — сияние, которое исходит от духа, становится ярче, плотнее, окутывает нас коконом. Но потом я понимаю, что это не свет. Это видение.

Картинка накладывается на реальность, как акварель на сухой лист. Яркие клумбы, сочная зелень. Сорняков нет, вместо них появляются стеклянные стены оранжереи. Солнечный свет льется сквозь прозрачную крышу, и я вижу цветы. Много цветов. Те самые, что теперь увяли и заросли сорняками, но здесь, в этом воспоминании, они буйствуют красками.

В центре оранжереи стоит женщина.

Благодаря портретам в доме я сразу узнаю ее. Молодая, красивая, с каштановыми волосами, собранными в небрежный узел, и глазами цвета утреннего неба. Она одета просто, в светлое платье, испачканное землей, и в руках у нее секатор.

Мать Роберта — Мира Хартинг.

Она улыбается чему-то, наклоняется к цветам, и я вижу, как ее пальцы нежно касаются лепестков. В ней столько жизни, столько тепла, что у меня сжимается сердце. Потому что я знаю, чем это закончится.

Дверь оранжереи открывается.

Я ожидаю увидеть отца Роберта. Или кого-то из прислуги. Но в проеме появляется совсем другой мужчина. Молодой, с темными волосами и острыми чертами лица. Я узнаю его. Это Рендольф. Только молодой. Без седины, без глубоких морщин, но с теми же холодными, цепкими глазами.

— Леди Хартинг, — голос у него тихий, вкрадчивый.

Она вздрагивает, оборачивается, и в ее глазах мелькает что-то, похожее на тревогу.

— Мистер Рендольф. Вы не должны здесь находиться.

— Мистер Рендольф? — он усмехается. — А раньше ты называла меня Эдвард. Помнишь? Когда мы учились в академии.

Леди Хартинг качает головой.

— Это в прошлом. Ты женат, у меня есть муж. О чем ты?

— Твой муж, — перебивает он, делая шаг вперед. — Твой муж отвернулся от тебя, Мира. Я знаю. Я всё знаю.

Она отступает на шаг, прижимая секатор к груди, будто это может ее защитить.

— Не знаю, о чем ты говоришь. Эдвард, прекрати меня пугать.

— О том, что он больше не чувствует вашей связи. О том, что он не может находиться рядом с тобой. Потому что ему кажется, что от тебя исходит запах гнили. О том, что ты больше не истинная для него.

Каждое слово падает, как удар хлыста. Я вижу, как лицо матери Роберта бледнеет, как дрожат ее губы.

— Это пройдет, — шепчет она. — Это просто… какая-то болезнь. Мы справимся. Мы…

— Не справитесь, — Рендольф подходит ближе, и в его голосе появляется что-то новое. Жар. Надежда. Безумие? — Грегор отрекся от тебя. Он больше не хочет тебя знать. А я… я люблю тебя, Мира. Я всегда любил тебя и только тебя.

Она замирает. Секатор падает на землю с глухим стуком.

— Ты сошел с ума, — выдыхает она. — Хватит, остановись, пожалуйста, сейчас. И уходи. Я никогда не любила тебя, а ты меня. Мы были лишь дружными однокурсниками.

— У тебя больше ничего нет, — его голос становится жестче. — Ни мужа. Ни семьи. Он бросил тебя. Он не верит тебе. А я… я дам вам всё. Дом. Заботу. Любовь. Позвольте мне, прошу. Мира!

— Нет, — она качает головой, и в ее глазах я вижу слезы. — Нет, Эдвард. Даже если Грегор отвернулся от меня, я не предам нашу связь. Я не предам его. Я не предам свою семью.

Он смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом. А потом улыбается. Но в этой улыбке нет тепла. Только холод и злость.

— Ты не оставляешь мне выбора, — тихо говорит он.

Его рука ныряет в карман сюртука. Я сжимаю пальцы Роберта, чувствуя, как он напрягается рядом со мной. Ему больно смотреть. Больно знать, что он не может ничего изменить.

Рендольф вытаскивает браслет.

— Ты знаешь, что это? — спрашивает он.

Леди Хартинг смотрит на браслет, и я вижу, как расширяются ее глаза. Она узнает его. Конечно, она узнает.

— Это… это браслет Грегора. Откуда он у тебя? Откуда⁈

— Он выбросил. Сказал, что не хочет больше носить символ связи с женщиной, от которой воняет гнилью. А я… я подобрал. И изменил. Если я надену его тебе, то ты станешь моей.

— Что ты сделал, Эдвард?

— Только то, что должно было случиться. — Он делает шаг вперед, и она отступает, пока не упирается спиной в стеллаж с цветами. — Ты перейдешь ко мне.

— Никогда, — шепчет она. — Никогда.

— Это поправимо.

— Помогите! — вскрикивает она.

Рендольф хватает ее за руку. Она пытается вырваться, но он сильнее. Гораздо сильнее. Его пальцы смыкаются