Хозяйка драконьей оранжереи - Ольга Ломтева

не успевает договорить. Роберт бьет его. Не магией. Кулаком. Просто, грубо, по-человечески. Удар приходится в челюсть, и голова Дирка бьется о стену затылком.

— Даже магию тратить на тебя жалко, — цедит Хартинг, стряхивая с пальцев кровь. — Подонок.

— Ты пожалеешь! — Дирк сплевывает кровь на пол.

— Уже жалею, — равнодушно отзывается Роберт. — Что не сделал этого раньше.

— Хартинг! — Рендольф отходит от запертой двери, его лицо наливается краской. — Ты ворвался в мой дом! Напал на гостей! Я добьюсь, чтобы тебя лишили драконьей ипостаси! Посадили в тюрьму! Сгноили!

— Тюрьма, — Роберт медленно поворачивает к нему голову. — Говоришь о тюрьме, Рендольф? Ты, который украл браслеты моих родителей? Который пытался разрушить их связь? Который стал причиной смерти моей матери?

Рендольф бледнеет. Его губы дрожат.

— Я не… Это не я…

— Я все знаю.

— Я не крал их, — вдруг выкрикивает Рендольф. — Это сделала мать Дирка, Варна.

Слова звоном повисает в тишине.

— Мать? — удивленно спрашивает Хартинг.

— Да, Варна Рид. Она была артефактором, а потом и Дирк стал. Она для многих сделала запрещенные артефакты на основе драконьих браслетов. Она была способная, но себя не уберегла. Умерла от болезни. Дирк унаследовал ее дело. Он меня шантажировал, зная о заказе браслетов.

— Заткнись, — Дирк дергается в сторону Рендольфа, но Хартинг не позволяет ему встать с пола.

— Ты не крал, но ты заказал их кражу. Фактически ты их украл. И использовал, — властно заявляет он Рендольфу. — Трус и убийца.

— Да, использовал. Один сделал для того, чтобы заполучить Миру Хартинг. Твой отец не любил ее, а использовал только потому, что они были истинными. А я любил ее по-настоящему.

На мгновение Хартинг прикрывает глаза. Видно, что разговор дается ему тяжело. Он из последних сил терпит, чтобы не уничтожить Рендольфа на месте.

— Ты убил ее этим браслетом. Она умерла из-за тебя, — цедит он.

— Я не… — Рендольф хочет сказать, что-то еще, но Роберт перебивает его.

— Второй браслет для чего?

— Он для Элли. Она родилась с уродством и я хотел помочь ей.

— Папа! — вскрикивает Элеонорам, чуть ли не топая ногой.

— Отдай браслет, Карен, — командует Хартинг, бросая полный ярости взгляд на Элеонору.

Девушка пятится, прижимая руку с браслетом к груди.

— Нет! — визжит она. — Никогда! Это мое! Он мой!

— Он принадлежал моей матери, — голос Роберта звучит тихо, но в этой тишине слышно каждое слово.

— Элеонора, отдай. Послушай меня, мы сейчас не в выгодном положении.

Та пасует и трясущимися руками снимает браслет. Ее лицо преображается. Гладкая кожа покрывается морщинами, волосы теряют блеск, появляются многочисленные язвочки.

— Отдай его мне, — я отпускаю Эмму и подхожу за браслетом. — Отдай!

Элеонора нехотя протягивает мне браслет. Все кончено. Оба браслета у нас, а значит пора снять проклятие с сада.

И в этот момент воздух разрывает вой сирен.

Жандармерия.

— Сюда! — кричит кто-то на улице. — Быстрее!

— О, как вовремя. Сейчас придут жандармы, — Хартинг переводит взгляд с Рендольфа на Дирка. — И мы расскажем им все. Про браслеты. Про кражу. Про порчу. Про попытку убийства. Про все, что вы сделали.

— Не забудь заявить, что я сознался сам, — отвечает судья. — И дочь моя тут не причем. Элеонора не знала откуда браслет.

— Знала, если верить письмам, которые у меня имеются еще с дела о ее разводе с мужем, — Роберт смотрит на Дирка. — А с тобой и так все понятно. Взял в жены девушку, на которую собирался повесить свои преступления. Стал артефактором, как твоя мать. Пользовался ее клиентами для шантажа, так? Поэтому Рендольф взялся за развод, так? Он боялся, что ты все раскроешь.

Дирк только кривится, но ничего не отвечает. Он переводит взгляд на меня и…

Дальше все происходит очень быстро. В руках мужа нож. Тонкий сбалансированный кинжал. Он выбрасывает руку, блеск металла в свете ламп.

Бах!

Кинжал замирает в воздухе возле меня. Я перевожу взгляд с острия и вижу Хартинга с выпрямленной. Он заморозил оружие.

— Ловко, — комментирует Дирк.

— Не то слово, — бросает через плечо Роберт. Он идет ко мне, чтобы взять зависший в воздухе кинжал. Его пальцы касаются рукояти.

Взрыв. Меня откидывает назад и оглушает. Раздаются женские, вопли и топот у дверей. В гостиную врываются жандармы и драконы во главе с Вейландом.

Я смотрю на Хартинга и мое пропускает удар. Рука представляет собой кровавое месиво. Кровь толчками вырывается из глубокой раны на груди.

— Не жить тебе долго и счастливо со своим драконом, — ухмыляется Дирк.

67

Карен

Мир рушится.

— Роберт!

Крик срывается с губ, и я бросаюсь к нему, не чувствуя ног. Жандармы, драконы, Вейланд с его перекошенным лицом — все исчезает. Есть только он. Только Хартинг, который медленно оседает на пол, прижимая искалеченную руку к груди.

— Нет-нет-нет, только не это, пожалуйста…

Я падаю рядом с ним на колени. Мои руки дрожат так сильно, что я не могу их удержать. Кровь. Повсюду кровь. Она течет между пальцами, когда я пытаюсь зажать рану, горячая, липкая, ужасающая.

— Карен… — его голос слабый, совсем не похожий на него. Он улыбается. Этот идиот улыбается, хотя кровь заливает его рубашку, хотя лицо становится серым, как пепел. — Красивая… — шепчет он. — Самая красивая…

— Роберт! — кричу я, зажимая его рану. Кто-то бросается ко мне на помощь. — Не закрывай глаза! Слышишь? Не смей!

Но его веки тяжелеют. Дыхание становится прерывистым, хриплым. Я чувствую, как жизнь уходит из него, как ледяная магия, всегда такая сильная, пульсирующая, затихает, сжимается, угасает.

— Нет!

Я прижимаю ладони к его груди, туда, где бьется сердце. Толчок. Еще один. Слабый, едва уловимый. И пауза. Слишком длинная пауза.

— Не смей умирать, — шепчу я. — Ты сказал, что я твоя истинная. Ты сказал! А истинные так не поступают! Они не уходят! Не бросают!

— Карен, — говорит он одними губами.

— Роберт!

Я чувствую его боль физически, душевно. Она пропитывает меня насквозь. Ощущение будто мне руку оторвало, а не ему.

В груди разливается жар. Не тот, что от страха или отчаяния. Другой. Глубокий, древний, живой. Он поднимается откуда-то из самого сердца, растекается по венам, наполняет каждую клеточку.

Я не понимаю, что происходит. Не знаю, откуда берется это тепло. Но оно растет, становится невыносимым, и мне кажется, что я сейчас сгорю изнутри.

Свечение.

Я вижу его сквозь закрытые веки — золотистое, теплое, живое. Оно исходит от моих ладоней, от пальцев, которыми я касаюсь его ран. И чудо происходит на моих глазах.

Кровь останавливается.

Сначала медленно, капля за каплей. Потом рана начинает затягиваться. Кожа нарастает прямо у