Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

меня тут быстро разбалуешься, — сказала тогда Ар Олмар сыну, сажая его в лодку, — все поместье уже пляшет под твою дудку! Давай-давай, попробуй повыкабенивайся в Цитадели как дома, я посмотрю, что мне про тебя сударь Виррата напишет!

Раэ, не в меру шустрый озорной мальчишка, и в самом деле ни в чем не мог знать удержу в управляемом матерью поместье. При виде белокурого малыша Ар Олмар, с ямочками на щечках и с хитрыми искрами в глазах, все прислужницы таяли, работники умилялись, гости поместья наперебой уговаривали Ар Олмар не наказывать «слишком строго», а то и вовсе не наказывать ее милого мальчика за своенравные проделки. Раэ, хозяйский сынок, с утра до ночи без дела носился по острову, на котором находилось поместье Наура, купался в море до синевы, пока сама мать, отложив все дела, не находила его и окриками не гнала домой, мог даже без всякого страха заплыть далеко от острова так, что за ним приходилось присылать лодку.

Не все выходки Раэ были безобидными. Так, он мог подбросить жабу в кровать служанкам или дохлую мышь в туфлю воспитанницам своей матери. И если маленькая Ива, его нареченная, еще могла пойти пожаловаться на него Ар Олмар, то другим, кто был ниже по положению, приходилось терпеть. Когда Ар Олмар случайно узнала, что ее сын изводит одну из ее воспитанниц, сироту, едва-едва пережившую смерть родителей, он здорово вздула сына и жалела, что не может вздуть его еще больше.

— В Цитадели тебя хоть могут выпороть как следует, — сказала она ему тогда, — а то из тебя только и выйдет, что топливо для ада. Больно уж ты крепкий и жизнестойкий, если таким давать спуску, они вырастают жестокими, потому, что не знают, что такое быть слабым и беспомощным.

Через пару месяцев Раэ получил от Матэ первое письмо. Ар Олмар научила его писать!

Раэ встретился со своим приятелем только следующим летом, когда приплыл на каникулы, и только тогда они вместе вернулись в Цитадель. Так Ар Олмар обзавелась вторым сыном. С Раэ она была строга, с Матэ — чутка и ласкова: уж этого она не разбалует. Ар никогда не писала в Цитадель общее письмо для них двоих, всегда два — одно для Раэ, другое для Матэ. Надо было видеть, как блестели у последнего глаза в дни раздачи писем, потому, что ему, как и другим счастливчикам, у которых была родня, тоже кто-то писал, и даже не просто кто-то, а его «понарошковая мама», как называли Ар Олмар ее воспитанницы.

После того, как Матэ обрел дар речи, он немного заикался. Вот такую памятку оставила в нем та ночь. Сам же Матэ в отличие от Раэ пошел в рост и стало ясно, что он мог бы перейти в упырятники. Начал готовиться, штудировать по ночам трактаты о нежити и даже подал прошение. Увязался за ним и Раэ. Так они вошли в тот вредный возраст, когда отрок бывает недоволен своей долей. В ту пору они уже преодолели страх перед ходячими мертвецами, но Совет и слышать не хотел о переводе в другое крыло ни того, ни другого. Им оставалось только завидовать отважным упырятникам, это же тебе не по колоссам лазить по высоте — это ж обыденность. Это ж ты спускаешься в катакомбы, рыщешь по некрополям… вот где настоящее дело... Эх!

Теперь, лежа на крыше дома Мурчин, Раэ сожалел, что период его увлечения битьем нежити был краток, и половина того, что он с Матэ зубрил по ночам, сейчас ему не могла помочь ничем… Разве что спать спокойно, потому, что он знал: громившие внутренние покои шатуны не могли взобраться на крышу....

…-Ты чего тут дрыхнешь? — раздалось над Раэ, и он получил в бок метлой. Он приподнял голову и показал Мурчин оттиски черепицы на щеке. С трудом поднялся, ощущая себя как побитый палкой от того, что спал на острых черепичных углах. Над гнилым лесом занимался вялый вымученный рассвет. Мурчин стояла над ним в платье с истрепанным оттоптанным подолом: хорошо повеселилась в Аве, все улицы им подмела и, небось, переплясала вместе со всеми... Из-под сетки опять вывалились ее великолепные пепельные волосы, и она отдувала от глаз непослушные пряди. Мурчин была крепко-накрепко перевязана теплой шалью, потому как летать по воздуху ночью было холодновато. В руках она держала метлу, на которой приземлилась на крышу, и теперь ею же и тыкала Раэ в бок. Значит, сверху она еще не обозрела того безобразия, которое ожидало ее на земле...

— Там что, в доме места нет? — спросила Мурчин, — нет, ну что ты на крыше-то делаешь?

— Клопы зажрали… — съязвил Раэ.

— Чушь не городи! В Кнее не приживаются клопы… кроме тебя! Ванна мне готова?

— Боюсь, что нет…

— Ты что, совсем обнаглел? — спросила ведьма и пнула его носочком туфли под ребра, — а ну вставай, разлегся! Как ты мог не приготовить мне ванну?!

— А ты спустись вниз, спустись-спустись и посмотри, что творится в доме!

— А сказать не можешь?

— Не могу. Ты должна это сама видеть.

Что-то в лице Раэ или же какое-то странное чувство заставили ведьму снова усесться на метлу и плавно спуститься вниз, но уже на спуске она заорала:

— Ты, ублюдок, стекла побил? Да как ты посмел! Я тебя заставлю сожрать все это стекло!

На ее ор дом ответил многократным мычанием. Мурчин зависла на метле между небом и землей и расширенными от удивления глазами смотрела, как из дома вылезают на ее вопли мертвецы в ржавых доспехах и прут прямо на нее. Мурчин запищала, как девчонка, которая внезапно открыла дверь кухни и потревожила крыс, которых она не ожидала там увидеть.

— Что они тут делают? — спросила она, бестолково хлопая глазами. Этим она насмешила Раэ. Ведьма, называется, да еще верховная.

— Мне откуда знать, — ответил ей с крыши пленник, — я их точно не приглашал.

— Откуда они?

Мычащие шатуны пошли на ее голос, но поскольку ведьма висела над ними, то их мертвый разум не мог им позволить определить, где она.

— Я спрашиваю — откуда они? — требовательно прикрикнула Мурчин.

— Я думал — ты скажешь.

Злющая Мурчин мгновенно подлетела к Раэ, спрыгнула на крышу и прошипела:

— Или ты мне сейчас все объяснишь, или я тебя сброшу вниз к этим шатунам!

— Я