Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

наших страхов — одновременно и плюс и минус. Мы оба боимся терять, но если сблизимся — одному из нас в любом случае будет больно. Может тебе: уходя на работу по утрам я никогда не уверен на сто процентов, что очередное мероприятие не обернется, скажем, перестрелкой. А может мне: ты же то бегаешь по кладбищу, пока не упадешь в могилу, то ходишь на чаепития к убийцам. У наших отношений не может быть счастливого конца, понимаешь?

Понимаю. Он снова меня отталкивает. Или ждет, что стану переубеждать? Что скажу, что мне от него ничего не нужно. Не скажу. Потому что на этот раз — очень нужно. Как же мне это надоело! Эта игра в догонялки, в шарики-маятники, в эмоциональные качели. Кажется, сейчас тот случай, когда тот из нас, кто умнее, прекратит всё это первым:

— В таком случае я не нуждаюсь ни в твоей помощи, ни в заботе! — Я сбрасываю Костину ладонь с плеча, а он отпускает — слишком легко. Придаю тону звонкой холодности. Если его голос норд-вест, то мой — порывистый, капризный и опасный норд-ост. Он мог бы опрокидывать с рельс груженые вагоны, вырывать из земли деревья, поднимать в воздух людей, но сейчас его цель другая — обрушиться на Семенова. Оттолкнуть так далеко, чтобы приблизиться он уже не сумел. Щурюсь и продолжаю: — Дело по МИГ скоро так или иначе будет раскрыто, я уеду отсюда и никогда, слышишь, никогда не вернусь! Не подходи ко мне больше! Не прикасайся! И не улыбайся этой своей улыбкой!

Я первой делаю решительный шаг назад. Пусть Костя живет со своими страхами и работой, но без меня. Первой отвожу взгляд на дисплей смарт-часов: нам хватило восьми минут, чтобы во всем разобраться. С крыши ухожу не оглядываясь, стараясь абстрагироваться от визга невидимой эквилибристки, которая только что обрушилась с оборвавшейся ниточки. У нее, как у наших отношений, не могло быть счастливого конца.

Глава 22

День лжи

Sandy — Bitch Alert

Злость всегда лучше печали — это я еще после смерти Ри поняла. Оттолкнув Семенова, я не плачу, и даже не грущу — злюсь. Гнев дает такой прилив сил, такой драйв, что я даже просыпаюсь без будильника и с небывалым рвением мчусь на работу.

Дело по МИГ должно быть раскрыто, так или иначе. Еще вчера я витала в облаках, а сейчас — достаю из закромов юридические амбиции, смахиваю с них пыль и снова готова соревноваться с Гевельсом. Хотя, почему только соревноваться? Я хочу победить, ткнуть его носом в ошибки и профессиональную некомпетентность.

Еще до совещания успеваю загуглить всю общедоступную информацию по Ресайклтеку. Костя прав — эта компания давно могла бы работать в городе, если бы не Кристалл Богачева. Может кто-то еще узнал о деталях убийства четы Семеновых и шантажирует Арсения? Но он-то в любом случае ни при чем? А может сам Сеня кого-то шантажирует, чтобы остаться монополистом и повторно не пустить в свои владения компанию-конкурента? И связано ли это с убийством Кузина? Информации слишком мало, а самый простой способ ее добыть я уже испробовала вчера.

Тридцатое января — технически рабочий день, но на самом деле им не является. Даже страшная для любого следователя фраза «конец месяца» не работает. Если не все коллеги, то Скворцов точно верит, что в новогоднюю ночь дела сдадутся сами собой, а тем, что не сдадутся, Дед Мороз продлит сроки следствия. Бесполезное шатание по отделу является такой неотъемлемой частью предпраздничных дней, словно прописано в должностной инструкции. Даже Тетерин насвистывает «Джинл беллс», а у Данила вокруг шеи шарф из золотистой мишуры. Серьезными остались только Гевельс и я, что не удивительно. У нас с ним на лбу написано что-то вроде «победа или смерть».

Между нами самая настоящая война, а на войне все средства хороши. И когда по пути из приемной я замечаю, что кабинет Макса открыт и пуст, не сомневаясь ни секунды расцениваю это как приглашение к новому обыску.

— Должно же мне хоть когда-нибудь повезти, — шепотом подбадриваю саму себя, за неимением других желающих это делать.

Теперь меня не волнуют протоколы и схемы. Ищу только упоминания Ресайклтек. Даже вбиваю название компании в строке поиска компьютера, но ничего толкового не нахожу. И как будто этого мало, в коридоре раздаются торопливые и чеканные шаги. Каблуки итальянских туфель Макса стучат быстрее, чем невидимые часы — только что они снова затикали в голове. Выскочить и удрать в приемную уже не получится.

— … нет, подождем еще, — произносит Гевельс кому-то и входит в кабинет. — После Нового года точно определимся… Да, сделаем конечно…

Он говорит по телефону и меня не замечает. Пока я, затаившись, сижу в шкафу, быть пойманной мне не угрожает. Идея спрятаться выглядела идеальной до того момента, как я поняла две вещи: первая — логически объяснить свое присутствие в кабинете было куда проще, чем присутствие в шкафу, а вторая — шкафы в отделе жутко маленькие и сидеть на сменных туфлях Гевельса жутко неудобно. Ах да, есть еще и третья: что делать, если он внезапно решит эти туфли надеть, я тоже пока не решила.

К счастью, туфли Максу не нужны. Закончив телефонный разговор, он работает. Не вижу, просто определяю по звукам — шуршанию, шагам, скрипу кресла и стуку компьютерной клавиатуры. И я ведь тоже сейчас могла бы работать, а не праздно мять пятой точкой чужую обувь. Ощущается так, словно я сейчас вынужденно даю Гевельсу фору в нашей негласной гонке.

Через час перестаю волноваться и начинаю скучать. Хоть бы Макс в туалет захотел, или его позвал кто-то, что ли. Жаль, что у меня нет в этом отделе союзников, в которых я могла бы быть абсолютно уверена. У меня и в управлении таких союзников не было. Такой человек вообще существует в единственном экземпляре, но вчера я сама приказала ему ко мне не приближаться.

Легко было не думать про Семенова, пока мысли были заняты работой и планами по делу, а в тишине шкафа воспоминания о нем лезут в голову слишком настойчиво, чтобы я могла от них отмахнуться.

«Уходя на работу по утрам я никогда не уверен, что очередное мероприятие не обернется, скажем, перестрелкой» — так он сказал, а меня обвинил в гонках по кладбищам и чаепитиях с убийцами. Вот причина всех этих его «береги себя» и «будь осторожна».