Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— Разве это не должно было окончательно развести вас по разным сторонам баррикад?

— Развело. Мы даже на кладбище к Лене старались ездить в разные дни. Но потом игорную деятельность, которая кормила меня столько лет, государство объявило вне закона. Мой клуб остался работать и туда нагрянули маски-шоу. А сам я оказался в изоляторе с перспективой надолго остаться за решеткой.

Семенов помог ему. Я понимаю это даже до объяснений Василия. Костя посчитал нужным отплатить за помощь и отплатил. Куприн вышел на свободу. И лишь тогда они впервые поговорили спокойно и доверительно. Василий не признается, но я и без того знаю, что Семенов теперь прикрывает его игорный клуб и позволяет вести бизнес, который идет вразрез с законом.

Останавливаю машину прямо у подъезда. За пределами квартиры Василий передвигается почти нормально, даже походка не выдает асимметрии, но я успела заметить, как сложно это ему дается.

— Он не просил у вас помощи по новому делу? — спрашиваю я, когда Куприн уже берется за дверную ручку чтобы покинуть салон. — Хоть вы и не в МИГ, наверняка могли бы что-нибудь посоветовать.

— Нет, конечно. Просить он не умеет. — Василий открывает дверцу машины и выходит. — Но на твоем месте я поговорил бы с Сеней Богачевым.

— Вы что-то знаете? — успеваю я бросить вслед.

— Нет, просто интуиция. — Куприн не оборачиваясь идет к подъезду. Добавляет негромко, но я слышу: — Она редко меня обманывала.

Он тоже не любит оставаться в долгу и таким способом отплатил за помощь, хотя я и не просила. Я ведь, как и Костя, плохо умею просить. Но то, что сегодня мы с Василием сумели поговорить без оскорблений — уже прогресс. Не перемирие и не доверие, просто вынужденное союзничество. И возвращаясь в отдел я искренне радуюсь тому, что суд принял по моему ходатайству верное решение. Оно устраивает всех: судью, меня, Куприна и Князеву, прокурора и даже конвой, которому не пришлось везти Василия обратно в изолятор.

Но жизнь устроена несправедливо: то, что для одного хорошо — для другого плохо. Разумеется, есть человек, который решением судьи недоволен. И вернувшись в отдел я вынужденно выслушиваю лекцию о собственной нерадивости и недобросовестности.

— У тебя же всё было для того, чтобы его закрыть, Алина! — возмущается Макс, расхаживая по кабинету. — Влад за тебя всю работу сделал!

Прошлая версия меня: дерзкая и честолюбивая, давно вступила бы с Гевельсом в спор, но я просто наблюдаю за его перемещениями, как, скажем, за жуком, который в разгар зимы оттаял и бестолково мечется из угла в угол.

— Было бы лучше, если бы я сама его допросила, — меланхолично подмечаю я, сдерживая зевок.

Так, наверное, на совещаниях чувствует себя Скворцов: воспринимает претензии руковода белым шумом, а сам думает о кофе, отпуске и игре в зомби-огород на телефоне. Это сравнение должно меня оскорбить, но не оскорбляет. Мысленно взвешиваю амбиции и совесть на чашах невидимых весов. У меня перевешивает второе, у Максима — первое, поэтому нам с ним так сложно понять друг друга.

С другой стороны, если интуиция Куприна не ошибается, значит Арсений Богачев причастен к разбоям. Поверить в виновность остальных Гевельсу ничего не стоило. Мне Максим никогда не доверял полностью, а знать о том, какими доказательствами он располагает, хочется. Я ведь тоже не доверяю и держу в тайне информацию, полученную от Кости. Это нечестно, но что значит честность, если нам противостоит целая группа правоохранителей?

В борьбе с таким врагом стоило бы объединиться, но Семенов и Гевельс настолько друг друга не переваривают, что скорее одуванчики расцветут зимой, чем эти двое согласятся взаимодействовать.

Почти не испытываю угрызений совести, когда Макс через час отправляется в туалет, незаметно иду следом и вставляю в дверную защелку мужской уборной спичку. Это дает время на спонтанный обыск в его кабинете. Всего-то минут пять-семь, которые Гевельс проводит в попытках выломать дверь, сопровождая каждый из ударов трехэтажным матом. В этот момент я даже рада, что голос Арины в голове замолчал — некому меня позорить и отвлекать от важного дела.

Осторожно перебираю документы на столе, выдвигаю ящики тумбы, торопливо листаю ежедневник, даже в корзину для бумаг заглянуть не брезгую. По обрывкам расшифровок телефонных переговоров видно, что кто-то кого-то шантажирует, но кто и кого-не ясно.

Судя по крикам, коллеги отправились Максиму на выручку, а значит время сокращается вдвое. В длинных банковских выписках счетов Богачева разбираться некогда. В материалах дела тоже за такой короткий срок ничего не понять. К счастью, Макс, как и я, любитель схем.

— Завод, контракт, деньги, — бормочу я пока вожу пальцам по аккуратным стрелкам. — Богачев-Чернышевский, Богачев-Свиридов, Богачев-Майоров. Это кто еще такие?

По иронии судьбы мой обыск у Гевельса такой же бессмысленный и неинформативный, как обыск у Куприна. В коридоре уже слышны шаги. Счет идет на секунды. Десять. Девять. Восемь… Бли-и-и-н. Нужно или уходить или выдумывать причину для своего присутствия в чужом кабинете. Шесть.

— Богачев-Ресайклтек. Ну и фамилия. Это немец? Поляк? Серб? Хотя у самого Гевельса не лучше.

Четыре. Я успеваю бесшумно выскочить из кабинета Макса и ныряю в приемную, чтобы не встретиться с ним лицом к лицу. Светочка поднимает на меня глаза от какой-то статистической таблицы и ее выражение лица автоматически меняется на недовольное.

— Федор Михалыч у себя? — интересуюсь я, чтобы как-то объяснить свое присутствие.

Секретарша ворчит:

— К Ежову уехал.

И снова устремляет взгляд в документы, демонстрируя явное нежелание продолжать разговор. Злится на меня. Хотя, если подумать, мои отношения с Костей не многим лучше, чем у нее — неопределенные, противоречивые, запутанные как провода наушников, которые долго лежали в сумке. Нужно вернуть прежнюю версию себя, хотя бы ненадолго, чтобы расставить в отношениях с Семеновым точки над «ё».

Кажется, сама судьба мне благоволит, освобождая с работы раньше обычного. Я успеваю только переодеться в джинсы и бледно-голубой свитер, как Костя паркует под окном Камри. Он давно не приходил домой в такое время, и я выхожу на лестничную клетку с улыбкой.

— Есть новости? — без труда понимает он и я киваю. Но Семенов почему-то не рад: — У меня завтра вечером крупная реализация и отдел к ней совершенно не готов. Но я хочу спать так, что мозг