Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

наступления общественно-опасных последствий», я лениво размышляю о правильности выбора профессии. Мне хотелось делать что-то по-настоящему стоящее, полезное, важное. Хотелось искать истину по делам и находить ее. Хотелось быть звеном в восстановлении справедливости. Где это всё?

От непонятно откуда взявшегося сквозняка кружится над столом уродливая снежинка на нитке. Оказалось, что истина для каждого своя, справедливости нет, а процессуальная самостоятельность следователя — иллюзия. В отличие от меня, Скворцов что-то сосредоточенно печатает — у него последний день срока по делу, по которому еще конь не валялся, а я отодвигаю клавиатуру, выхожу из-за стола и иду на балкон. Набираю номер того, кому еще вчера ни за что не позвонила бы. Напряженно слушаю длинные гудки.

— Лина? — Папа так искренне удивлен, что забывает о приветствиях.

Вопреки опасениям, голос у него бодрый. Я ведь пессимист и за эти несколько дней не раз успела представить его безнадежно больным и прикованным к больничной койке. Удостоверившись, что отец в относительном порядке, я внезапно тушуюсь:

— Олег сообщил, что ты в больнице, — признаюсь я, не уточняя, сколько времени утекло с момента этого сообщения. Рина в моем случае никогда не стала бы оправдываться, но для меня такое поведение слишком нехарактерно, поэтому приходится добавить: — Просто позвонила узнать как ты.

— Жив, — отвечает он с коротким смешком, не собираясь баловать меня подробностями. Не удержавшись, он всё же бросает камешек в мой огород: — Но из больницы меня уже выписали.

Так он беззлобно намекает, что легко догадался о том, сколько времени мне понадобилось, чтобы набраться решимости позвонить. Наше общение напоминает хождение по тонкому льду: короткие, тщательно выверенные слова, уклончивые ответы, двусмысленные предложения.

— Тебе… нужна какая-нибудь… помощь?

Такой вопрос тоже был бы типичным для Ри, но совершенно не свойственен мне. Тем не менее, я только что его задала, стараясь не задумываться о причинах. Сосредотачиваю внимание на подоконнике и обвожу ногтем пятно от кофе, похожее на кривоватое сердце.

— Ты знаешь какая помощь мне нужна, — серьезно отвечает папа и лед с характерным хрустом покрывается трещинами, но все равно каким-то чудом остается целым.

Потому что я не фыркаю, не закатываю глаза, не злюсь и не бросаю трубку. Снова делаю то, что раньше никогда не делала — рассказываю о своей работе:

— У меня сейчас сложное дело, пап: клубок из старой ОПГ, странных разбоев и убийства одного из участников. Я разберусь с этим и вернусь. А потом — попробую найти способ тебе помочь.

Я не рассказывала о своих делах, потому что всегда знала: отцу это интересно и любые упоминания о моей работе вызывают в нем раздражение. Но, кажется, склонность к нетипичному поведению каким-то образом передалась ему через телефонную трубку.

— Хорошо, Лина, — спокойно отвечает он. — Я буду ждать. И… будь осторожна.

Лед остается целым до конца разговора, а когда мы прощаемся, внутри остается странный осадок. Я ведь дала обещание, исполнить которое не в силах. Снова совершила опрометчивый поступок, руководствуясь чувствами вместо здравого смысла. Просто показалось, что сказать так было единственно верным решением.

Я всё же сочиняю обвинение для Куприна. Собираю его, как гомункула Франкенштейна, из лживых показаний свидетеля и рапортов Барышникова. Оно получается кривым и несуразным. Такое даже предъявлять стыдно, и я мысленно готовлюсь выслушать гору язвительных замечаний от Василия и Анисы. Ко времени их прихода в отдел возвожу перед собой невидимую стену, о которую должны будут разбиться все обвинения в некомпетентности и незаконности моих действий. Фразу «так надо» приходится ежесекундно повторять, как мантру, но это не помогает.

Я готовлюсь к визиту Куприна и Князевой, как солдаты готовятся к битве и встречаю их с таким напряжением, что сводит мышцы на шее. Но, кажется, несвойственное поведение сегодня распространилось по отделу, как эпидемия:

— У тебя всё готово? Давай сегодня побыстрей отработаем, ладно? — произносит Аниса, тяжело опускаясь на один из стульев.

Она такая же, как всегда: в ярко-розовом пиджаке оверсайз, с идеальной прической, серьезная и сосредоточенная, но воевать со мной почему-то не собирается. А когда Куприн, вместо обвинений, просит разрешить ему взять с собой в изолятор обезболивающее и книгу, которую он не дочитал, я догадываюсь кто в очередной раз без просьб позаботился о сохранении моей психики и самооценки. Книги в изоляторе запрещены, о таблетках тоже нужно договариваться отдельно, но я обещаю решить этот вопрос. Это всё, что я сейчас могу себе позволить — хоть так противостоять решению, которое мне не нравится.

И Князева, и Куприн это понимают, поэтому документы мы оформляем быстро, без лишних эмоций и разговоров. Единственный вопрос, который меня по-настоящему волнует: кто мог ненавидеть Василия настолько, чтобы подставить. Он усмехается и говорит, что гораздо проще было бы сосчитать тех, кто его не ненавидит, потому что их можно перечесть по пальцам одной руки. Скорее всего, так и есть, а это значит, что таким способом на засекреченного свидетеля не выйти. Придется искать другой.

— Попроси суд назначить рассмотрение ходатайства о мере пресечения на завтра, — просит Аниса перед уходом. — Чем скорее, тем лучше.

Я киваю, подтвердив готовность и в этом вопросе пойти навстречу. Поэтому аппарату дежурного судьи звоню сразу же после того, как Куприна забирает конвой. Потом готовлю ходатайство, копирую материалы дела и еду в прокуратуру.

Несмотря на отсутствие противодействия от Василия и его адвоката, напряжение осталось ощущением неподъёмной тяжести на плечах, и я повсюду ношу его за собой, словно невидимый рюкзак. По ступенькам прокуратуры поднимаюсь с мрачной решимостью. Когда я задержала Деклешева, а ходатайство об избрании ему заключения под стражу было практически идеальным, прокурор отчитал меня за отсутствие оснований. Сейчас — глядя на текст ходатайства хочется плакать, а человек, которого я задержала, невиновен. Неудивительно, что Князев мне не очень-то рад.

— Я не могу это подписать, — пожимает он плечами, когда сшив документов оказывается на его столе. Заметив, как я от этого заявления воспряла духом, он объясняет: — Куприна защищает моя жена и конфликт интересов может стать основанием для отвода. Зайдите ко второму заместителю, он подпишет.

Бли-и-и-ин. А так было бы просто, если бы Елисей Викторович просто сказал, что считает мое ходатайство необоснованным и незаконным и на этом бы все закончилось. Да, это нехорошо повлияло бы на статистику отдела, но моя совесть была бы чиста, а Куприн остался на свободе. Я тянусь за документами, чтобы забрать их вместе с