Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

угрожающий тон Гевельса не производит на меня должного впечатления. Или он просто правил угроз не соблюдает. Это не так уж важно. Хочет предъявлять обвинения Богачеву или Чернышевскому — пожалуйста, а Куприну действительно предъявить нечего. В конце концов, если уж я с этим смирилась, то и Макс смирится. Надеюсь. Когда-нибудь.

— Не мы, — Гевельс поджимает губы и указывает на меня пальцем: — а ты, Алина!

— Хорошо, пусть будет «я». — Пожав плечами я хмурюсь. — Какая разница кто их не нашел, если их в принципе нет?

— Разница есть, — отчеканивает он и, скрестив на груди руки, хвастливо заявляет: — Потому что доказательства есть. Ты их не нашла, но нашел я.

Гевельс не соблюдал правила угроз. Почему тогда у меня только что вспотели ладони и сердце ударило в грудную клетку, как в колокол?

Глава 19

Путеводитель-чувства

Paint It Black — The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

— Ты? — Я ерзаю на стуле, который внезапно стал слишком колючим и неудобным.

— Ну, предположим, не совсем я, — соглашается Макс, но тут же важно добавляет: — Нашла служба, но ведь нашла же! Вот показания свидетеля, который говорит, что лично передавал Куприну деньги от разбоев.

Он протягивает через стол несколько листов печатного текста. За неимением иных вариантов, я смотрю на ровные линии, которые расплываются перед глазами, как полоски зебры. Буквы издевательски прыгают со строчки на строчку и сосредоточиться на смысле удается с трудом. Поняв прочитанное, я поднимаю на Максима удивленный взгляд:

— Он засекреченный? А я могу его допросить?

— Тебе это зачем, Алин? — недоумевает он. — Допрос есть. Указание на Куприна есть. Закрывай его и предъявляй обвинение. Завтра Влад тебе еще несколько рапортов по нему предоставит.

Я ошарашенно качаю головой. Пытаюсь сформулировать отказ так, чтобы в нем содержалось как можно меньше ругательных слов, но иные почему-то в голову не приходят. От необходимости отвечать прямо сейчас меня снова спасает звонок телефона.

— Отлично! — восклицает Гевельс в трубку, услышав от собеседника несколько отрывистых предложений. — Сейчас буду!

Что бы Максу ни сообщили, новость приводит его в небывалое возбуждение. Кажется, он от радости скоро взлетит к потолку, как надутый гелием воздушный шар. Делиться информацией он не собирается — не то от жадности, не то от необходимости снова срочно куда-то мчаться. Гевельс буквально впрыгивает в пальто и, не застегивая пуговиц, убегает, а я — остаюсь с допросом засекреченного свидетеля, приказом задерживать Куприна и мрачными мыслями. В противовес состоянию Максима, тяжесть моих раздумий по весу равносильна огромному киту и возвращаясь в кабинет я еле волочу ноги.

Наше расследование действительно было соревнованием, хоть и негласным. Каждый тянул за свои ниточки и искал разгадку связи разбоев с МИГ. То, что я не просто оказалась последней, а вообще не справилась с задачей, расстраивает не так сильно, как осознание, что Куприн или Костя могли солгать. А если врет свидетель — мне придется нарушить слово и предъявить Василию обвинение. Ощущение тотальной несправедливости настолько паршивое, что расплакаться хочется.

— Алин, всё нормально? — окликает Осипов у дверей кабинета. — Ты чем-то расстроена?

Вижу, что Даня спрашивает не для галочки. Проявляет искреннее участие. Кому-то другому я может и не ответила бы, но с ним успела сблизиться за время совместного расследования:

— Как думаешь, чем мне грозит невыполнение указаний руководителя следственной группы?

Осипов задумчиво чешет шею и входит в кабинет следом за мной. Скворцова нет и можно говорить не таясь. Я бросаю допрос засекреченного свидетеля на стол с такой брезгливостью, словно он заразный и устало опускаюсь в кресло.

— А чем тебе Гевельс не угодил? — Даня подходит к окну и с интересом разглядывает снежинки на стеклах.

Чем бы Захар их ни клеил, краска протоколов поплыла, сделав бумагу грязно-серой. Пожалуй, это даже придало украшениям натуральности — снег на обочинах дороги точно такой же. Я откидываюсь на спинку кресла и раскачиваюсь, отталкиваясь от пола ногой:

— Он хочет, чтобы я привлекла к ответственности Куприна на основании показаний засекреченного свидетеля.

— А ты разве не хочешь? Мне казалось, что ты всё это время только и думала о том, как упечь его в изолятор, — не обнаружив в снежинках ничего впечатляющего, Данил оборачивается ко мне. — Если кто-то из нас и должен был победить в этой эстафете, так это ты.

Неудивительно, что он тоже подхватил соревновательный азарт и даже делал ставки. И ведь я действительно когда-то мечтала упечь Василия за решетку хоть за что-нибудь. Сейчас, наоборот, всеми способами сопротивляюсь.

— Передумала, — вздыхаю я и нахожу еще одно логичное объяснение: — И не уверена, что этому свидетелю можно доверять. Дело по разбоям объемное. Среди составов — организованная группа. Само-собой, те, кого удалось поймать спят и видят, чтобы первыми заключить досудебку. Но не всем есть кого сдавать.

— А что значит немного лжи, когда на другой чаше весов возможность вполовину скостить срок наказания? — усмехается Осипов, легко догадавшись, к чему я клоню. — Но, знаешь, Макс скорее всего уже сам сто раз всё это проверил через службу. Сама подумай, какой нагоняй он как руководитель получит в случае ошибки? Так что я бы на твоем месте не волновался.

Может и так. Но для волнения у меня есть масса других причин. Обещание Куприну, например. Убежденность в неправильности происходящего. Необходимость смотреть в глаза Семенову после того, как вопреки его стараниям и просьбам отправлю Василия в изолятор.

— Не грузись, Алин, — Даня подходит ближе и ободряюще похлопывает меня по плечу. — Я ведь тоже сначала приуныл: ведь до появления Гевельса именно меня считали лучшим следователем отдела. Но в конце концов и я признал, что с амбициями Макса мне не тягаться, усмирил свой синдром отличника и просто работаю.

Легко могу представить, как сложно было ему конкурировать с Максом. Он ведь действительно эдакий «сын маминой подруги»: одет с иголочки, во всём первый, всё ему удаётся и всё получается. Гевельс едва успев прийти выселил Осипова из кабинета, не переживая о том, насколько по-хамски это было.

— Ты и так лучший следователь отдела, Дань. — Я неуверенно улыбаюсь, впервые демонстрируя улыбку кому-то кроме Семенова. — Максим, конечно, адски продуктивен, но ты зато куда человечнее, а он на бездушного робота похож. К тому же, Гевельс