Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— Кому ты рассказал о Кузине?

— Я никому… ничего…

Взгляд у него настолько затравленный и искренне-удивленный, что гнев сам собой стихает. Как шторм, который только что бушевал, а теперь отступил, оставив после себя песчаный берег с выброшенными на него рыбами. Ослабляю хватку. Захар, судорожно и часто дышит, пытаясь восстановить доступ кислорода. Сознание невольно сравнивает его с такой рыбой — бестолково открывающей и закрывающей рот. Я выпрямляюсь и, скрестив руки на груди, наблюдаю за Скворцовым. Даю понять, что если он хочет начать оправдываться — самое время.

— Малина, я вообще не понимаю, о чем ты, — боясь пошевелиться бормочет Захар. — Я искал на твоем столе черновики. У меня бумага для принтера снова закончилась, а Крылов срочно требует объяснение по жалобе на волокиту.

— Допустим, — киваю я, но продолжаю скептически щуриться. — Но ты слышал о том, как Мищенко говорил о Григории Кузине, а потом его убили!

— Мищенко⁈

Скворцов с искренним недоумением всё еще лежит спиной на моем столе. Кажется, это и правда не он. Такой идиотизм ни один актер не разыграет, а значит — это неотъемлемая часть Захаровского характера.

— Придурок! — выплевываю я. — Кыш с моего стола, и чтобы больше не смел к нему подходить!

Он нервно кивает и сползает со столешницы. Пятится назад, словно боится, что я передумаю и нападу со спины. Кажется я немного перегнула с агрессией, и Захар считает меня ненормальной. Но, во-первых, он в своих суждениях не далек от истины, во-вторых, мое мнение о нем ничуть не лучше. В-третьих, таким образом я только что исключила Скворцова из списка подозреваемых в предательстве, так что пусть еще спасибо скажет.

— Я теб-бя б-боюсь, Малина, — заикаясь признается он, оказавшись у своего стола на безопасном от меня расстоянии. — И нифига не понял.

Недостаточно боится, раз продолжает называть Малиной. Поэтому, не прекращая сверлить его взглядом, предупреждаю:

— Если я только узнаю, что ты солгал, Скворчонок…

Некоторые угрозы следует оставлять незаконченными, позволяя жертве проявить фантазию. Люди так устроены, что легко додумывают самые страшные концовки сами. Подтверждая это правило, Захар судорожно сглатывает.

Вижу, что Скворцов готов заверить меня в собственной честности, но сделать это ему не дает резко распахнувшаяся дверь кабинета:

— Алина? — убедившись, что я на месте и не занята работой с людьми, Гевельс просит: — Зайди ко мне. Есть разговор.

После этого дверь снова закрывается, а мы с Захаром все еще стоим и смотрим друг на друга. Он — опасливо. Я — зловеще. Это еще одно правило: угрозу следует закрепить. Позволить ей остаться в памяти глубоким рубцом. Стать неизгладимым отпечатком, чтобы тот, кому угрожаешь, впредь и помыслить не мог поступить неверно. Убедившись, что Скворцов усвоил урок, я ухожу.

Рассчитываю увидеть с Максом Данила — обычно мы собираемся на совещания втроем, но в кабинете Гевельс один.

— Проходи, садись, Алина. — Коллега неаккуратно бросает на спинку кресла темно-синее пальто и щелкает кнопкой чайника. — Кофе будешь?

— Не хочется.

Устраиваюсь в кресле для посетителей и стараюсь не думать о том, что невиновность Скворцова косвенно подтверждает вину Мищенко. Макар ведь сам мне помог. Какой смысл был сообщать мне о Кузине, если можно было просто солгать, что ничего не получилось? К чему так усложнять? А что, если убийство Григория не связано с тем, что я вышла на него? Может причина в другом?

— В общем так, Алина, — начинает Гевельс, расстегивая пуговицы на пиджаке, и я настораживаюсь. Старательно переключаю на него внимание, потому что с таких слов обычно начинаются манипуляции, мне ли не знать. — Доказательства вины Богачева у меня уже есть и со дня на день я отправлю его в изолятор.

Что же, это должно было когда-нибудь произойти. Все когда-нибудь подходит к концу. Я ведь и сама сегодня думала о скором отъезде, после того, как Данил рассказал о перехваченном письме Чернышевского. Но всё же осторожно уточняю у Макса:

— Доказательства причастности к разбоям?

— В том числе, — уверенно кивает он. — Есть пара исполнителей, которые на него указывают. Осталось лишь закрепиться еще немного, но Арсения так плотно пасут, что это вопрос времени. Недолгого времени. И сейчас — дело за тобой и Куприным.

Постукиваю пальцами по столу. Взвешиваю необходимость делиться с Максом информацией. Когда-нибудь в любом случае пришлось бы ему все рассказать, но я представляла это не так. Думала, что сама раскрою убийство Кузина, найду его связь с организаторами разбоев и предъявлю результат Гевельсу, поставив перед фактом. Так было бы, если бы моя ниточка оказалась верной, но выходит, я ошиблась. Возможно, Кузина вообще убил кто-то, не связанный ни с МИГ, ни с разбоями, ни с рэкетом. Другой враг или подельник по прошлым преступлениям.

— Куприн непричастен, — произношу я, смело выдерживая взгляд Макса из-под нахмуренных бровей.

— С чего такая уверенность? — Гевельс даже с кресла привстает, нависая над столом.

Ему тоже известны правила угроз, но проблема в том, что я никак не могу рассказать ему о причинах своей убежденности. Потому что знаю: Макс не станет церемониться. Он со спокойной совестью привлечет Семенова к уголовной ответственности за убийство старшего-Богачева. Или Куприна, если он не лгал и в действительности готов взять вину за произошедшее. Или меня, за то что уничтожила доказательства из дела и из архива. Бли-и-и-ин.

— Интуиция, — коротко отвечаю я, жалея, что актриса из меня никакая и Гевельсу заподозрить моё вранье ничего не стоит.

К счастью, у него звонит телефон, обеспечив мне почти минуту короткой передышки. Возможность прийти в себя и изобразить на лице непроницаемую маску. И когда Макс кладет трубку я смотрю на него с такой искренней невозмутимостью, что не поверить сложно. Но прищур у Гевельса все равно скептический:

— Интуиция, — пискляво и непохоже передразнивает он. — Знаешь, Алина, когда ты сама вызвалась ехать к нему, я ждал совершенно других результатов. А получил в итоге проваленный обыск, отсутствие связи с МИГ и теперь вообще — заявления о непричастности!

— Ну это логично предположить, если мы не нашли никаких подтверждений. — Ничуть не смутившись его раздраженным тоном я развожу руками.

Я не трусливый Скворцов и