Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— А кто говорит про просто так? — Заметив, что я мерзну, Семенов снимает куртку и накидывает так, чтобы она прикрывала спины нам обоим. — Нюанс в том, что это гильза от патрона СП-4 — такие используют для стрельбы из бесшумных пистолетов. У этих патронов особая конструкция и гильза даже после выстрела остается травмоопасной из-за пороховых газов, запертых внутри под давлением.

Прижимаюсь к теплому Костиному боку, пытаясь уловить суть сказанного и понять к чему он клонит:

— Получается, такая гильза может взорваться?

— Шанс минимален, но возможен при сжатии, нагреве или механических повреждениях. В нашем случае выпал какой-то из этих вариантов.

Бутербродов не осталось, а чай почти выпит. Делаю мысленную заметку в следующий раз приготовить побольше. Семенов скользит ладонью по моей талии притягивая еще ближе. Теперь ветра и холода можно не бояться. Бояться приходится только одного — перестать здраво соображать от этой близости. К осени и меду добавился тонкий аромат лосьона, геля для душа и еще чего-то неопределяемого, но очень притягательного.

— Значит теперь мы знаем о том, из чего застрелен Кузин, — бормочу я, уткнувшись носом в форменную рубашку. — Но как теперь понять, кем и почему? Или ты и это разгадал?

— Патроны СП-4 очень специфические. Такие использовались в оружии спецподразделений или разведчиков, — объясняет Костя, а его дыхание щекочет макушку.

— Куприн любит книги про разведчиков, — вспоминаю я, но Семенов с усмешкой обрывает поток новых подозрений, пока они не успели оформиться в моей голове:

— Отстань ты уже от Куприна. Скорее всего здесь просто замешан кто-то из правоохранителей.

Гевельс тоже так думает, а значит, скорее всего, и он, и Костя, правы. Но что-то подсказывает, что Семенов вряд ли обрадуется новости о совпадении его догадок с Максовыми. Поэтому я просто устало произношу:

— Опять?

Мы ведь это уже проходили с Тихомировым, но мысль, что преступник снова кто-то из своих, по-прежнему вызывает внутреннее неприятие и ощущение, что мир накренился, а стабильность и уверенность в завтрашнем дне катятся с него в необъятную черную бездну. Судя по утомленному вздоху у виска, не у меня одной:

— Опять.

— И кого ты подозреваешь? — Откинув голову на Костино плечо, я поднимаю взгляд. — Ты ведь не только что к этой мысли пришел.

— Само-собой, — Семенов осторожно убирает прядь волос с моего лица. — Поэтому я и хотел спросить: кто именно из моих оперов помог тебе узнать о причастности Кузина к разбоям?

Напряженно замираю. Почему-то сама я до этого не додумалась, а теперь ошарашенно качаю головой и хватаю ртом воздух:

— Нет! Костя, он не мог бы!

— Кто это был, Мальвина? — Несерьезность исчезает из Костиного тона, словно ее и не было, а я понимаю, что он и без того уже знает или догадался. И пока я молчу, он предполагает: — Мищенко или Родионов? Мищенко, верно? В тот день, когда я застал его в твоем кабинете?

Приходится кивнуть, потому что Семенов все равно узнает так или иначе. Да и необходимость доверять ему никто не отменял. Голос дрожит, когда я добавляю:

— Макар не стал бы убивать Кузина! Ну ты же лучше меня его знаешь!

— Знаю. — Чувствую, как напрягаются Костины пальцы на моей талии. Свет фонарика очерчивает жесткую линию его подбородка, успевшего к вечеру обрасти еле-заметной светлой щетиной. — А кто еще мог слышать то, что Макар тебе рассказывал?

Бли-и-и-ин. Сознание с треском раскалывается на две части: одна понимает, что при выборе из Мищенко и Захара, сосед по кабинету проигрывает по всем фронтам, другая не верит, что главный дуралей отдела может оказаться причастен к убийству Кузина. Отрицание обоих вариантов оседает в желудке неприятной тяжестью, словно я только что огромный камень проглотила.

— Скворцов слышал, — признаюсь я и до боли закусываю нижнюю губу. — Кость, он тоже не мог. Я отказываюсь верить, что это Захар. Он придурок, но не убийца.

— Теоретически он мог, к примеру, просто передать убийце информацию, а дальше тот действовал без него, — пожимает плечами Костя, и я ерзаю на ящике, чтобы снова занять удобное положение. — Ну, или Макар мог сделать то же самое. Я выясню.

— Выясняй у Мищенко. Со своим соседом по кабинету я разберусь сама.

Еще месяц назад было бы не жаль ни его, ни Макара, но с момента своего перевода сюда я успела так измениться, что иногда сама себя не узнаю, а еще чаще узнаю в себе — сердобольную и склонную к сентиментальности Рину.

— Как скажешь, Мальвина. Только будь осторожна, ладно? — просит Семенов и почти минуту мы проводим, молча разглядывая друг друга в полумраке.

Я ведь уже столько раз смотрела на него, но сейчас вижу то, чего не замечала прежде. Дело даже не во внешности, хотя Костя и внешне довольно привлекательный. Просто есть в нем какой-то внутренний свет и спокойная уверенность, убежденность что нет ничего, с чем он не сумел бы справиться. Ри тоже была такой, поэтому я как никто другой осознаю обманчивость этого чувства. И всё же, тянусь к Семенову, неосознанно, инстинктивно. Он нужен мне. Сейчас и всегда. Ладно, хотя бы только сейчас.

Сейчас бы всего один из тех сладких и полных нежности поцелуев, которые когда-то доставались мне неожиданно и просто так. Тогда накренившийся мир снова выровнялся бы и вернулся на круги своя. Восстановились бы стабильность и уверенность.

Мне мало этих прикосновений. Я тону в потемневшем взгляде серо-голубых глаз и учащенно дышу. Кусаю губы, чтобы не попросить Костю о большем и снова не сделать первый шаг. В прошлый раз он был оправдан обстоятельствами — я ведь едва не погибла, нашла убийцу Рины и чуть было не стала убийцей сама. Сейчас мне хотелось бы, чтобы Семенов сделал первый шаг сам, и я чувствую, что он тоже этого хочет — есть признаки, которые не скрыть. Но вместо того, чтобы поцеловать меня, Костя касается кончиками пальцев моей щеки:

— Уже поздно, — произносит он бесцветным тоном и отстраняется. — Пора по домам.

Тяжело сглатываю, добавив к камню отрицания в груди тяжесть невысказанных желаний и ощущение внутренней неудовлетворенности. Без теплых ладоней Семенова и куртки, прикрывающей спину, снова становится холодно, но я стараюсь этого не показывать. Поплотнее задергиваю края кардигана. Молча плетусь по ступенькам следом за Костей и сохраняю показную невозмутимость.