Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

Мыслей в голове так много, что поймать хоть одну и остановиться на ней равносильно попыткам спрыгнуть с мчащегося на огромной скорости поезда. Посуду оставляю в раковине. Говорят, мыть ее в гостях — плохая примета. Я узнала всё, что хотела и причин задерживаться здесь больше нет. Занятая попытками уложить в голове всю полученную от Куприна информацию, я рассеянно надеваю пальто. Отстраненно и неубедительно благодарю Василия за разговор, а потом серьезно добавляю:

— Но не ждите, что я стану извиняться за обыск.

— Я и не жду, — на его губах снова появляется ухмылка, не коснувшаяся глаз.

Кажется, на этом нам стоило бы окончательно распрощаться. Я молча обматываю вокруг шеи шарф, застегиваю пуговицы пальто и ботинки, но когда выпрямляюсь и забираю свой телефон, слышу вслед:

— У меня нет детей, Мальвина, но Костя мне как сын. И отношусь я к нему соответственно. На тебя мы смотрим по-разному. Он видит в тебе звезду, до которой никогда не сумеет дотянуться, а я — избалованную дрянь, которая никогда не оценит его по достоинству.

В моих планах графы «нравиться Куприну» отродясь не значилось, и эти слова не должны были меня задеть. Но задели. Возможно, Василий умышленно преподнес информацию именно таким образом. Плевать.

— Очень кстати, что я не спрашивала ваше мнение на этот счет, — произношу я, прежде чем не оборачиваясь покинуть его квартиру.

Глава 16

Картинки калейдоскопа

Exciting Piano — Игорь Барановский

Дорога от Свиридова десять до дома пролетает слишком быстро. Я настолько глубоко погружаюсь в мрачные мысли, что почти не вижу и не слышу ничего перед собой. Паркуюсь, не забыв оставить для Семенова место. Не чувствуя холода и ветра, бреду от парковки к подъезду и поднимаюсь по ступенькам на свой этаж. МИГ не существует, потому что все считают, что Куприн застрелил Евгения Богачева. Значит к новым разбоям причастен кто-то другой. Точно не Куприн. Но что, если Арсений Богачев действует в одиночку?

На автомате раздеваюсь, мою руки и, добравшись до кухни, кажется, даже что-то ем. Жую, невидящим взглядом уставившись в одну точку. И как бы ни старалась, любые размышления в конце концов все равно скатываются к Семенову.

Я ведь считала, что когда разгадаю его, когда он перестанет быть таким непонятным — потеряю интерес и закрою гештальт. Раньше, с другими мужчинами, так часто бывало: человек, кажущийся со стороны далеким и таинственным, при ближайшем рассмотрении становился обычным. А если он еще и ухаживать за мной начинал — я бежала от такого быстрее легкоатлета, идущего на мировой рекорд. Ри считала, что всему виной моя профдеформация, любовь к детективам и желание разгадывать загадки.

С Семеновым всё наоборот: он был обычным в самом начале, а потом, чем больше я узнаю о нем, тем сильней привязываюсь. Теперь я знаю о нем слишком много. Знаю даже то, чего знать не следовало бы. Может Куприн прав в том, что эта правда была мне не нужна? Может теперь я стану относиться к Косте иначе? Может. Но это «иначе» не значит «хуже».

Всё, что он говорил до этого, было куда глубже и осмысленней. «Эта смерть навсегда изменит тебя саму. Не уподобляйся ему. Останься собой». Костя давал совет, руководствуясь личным опытом. Он уже это пережил и каким-то чудом остался таким, как есть: человечным, великодушным и честным. Сумел сохранить умение улыбаться так заразительно, что, глядя на него улыбаться хочется даже мне. Семенов не только доказал, что сломанное можно починить, но и понимал, как именно это сделать, потому что сам прошел через подобное. И рядом с ним в тот момент не было никого, способного поддержать и помочь.

«Тебе просто придется научиться жить с этим и ждать, пока на пепелище внутри, после сотен дождей расцветут одуванчики». Семенов знал о чем говорил. Но я вряд ли сумею признаться ему в том, что узнала этот секрет.

В тишине принимаю ванну и надеваю любимую ночную рубашку. За несколько часов у Куприна я совсем выпала из реальности, нырнув в бездну чужих воспоминаний и старых драм. Уснуть никак не получается. Я то верчусь с бока на бок, не в силах найти удобное положение, то сижу на подоконнике спальни, уставившись на пустое парковочное место рядом с Гелендвагеном, то наблюдаю за мерным миганием светящихся точек на табло электронного циферблата.

Во втором часу ночи сознание всё же погружается в спасительную зыбкую дремоту. Кружащие в голове мысли снижают скорость, окрашиваются в разные цвета и превращаются в пестрый калейдоскоп. Куприн. Доронина. Семенов. Богачев. Гевельс. Безобразная снежинка Скворцова, кружащаяся над моим рабочим столом.

Выныриваю из этого полусна от звука шагов по ступенькам подъезда. Каким-то образом я уже научилась определять шуршание ботинок и форменной куртки. И картинка на калейдоскопе в этот момент складывается настолько ясная и четкая, что я резко вскакиваю с постели и, отбросив одеяло, несусь в прихожую, едва не снеся плечом шкаф. На лестничную клетку вылетаю босиком, но как раз в тот момент, когда Костя поворачивает в двери ключ.

— Ты ведь приходил, потому что хотел расследовать дело вместе, но передумал из-за Гевельса, правда? — В пару шагов я оказываясь к нему так близко, что холод от куртки мгновенно пробирается сквозь атлас сорочки и рассыпает по коже мурашки. Встаю на носочки, и признаюсь тихо на случай, если подъезд тоже прослушивают: — Я давно уже веду расследование отдельно от него. Позволь помочь тебе.

Семенов пахнет осенью и энергетиком. Даже в полумраке лестничной клетки видно, насколько он ошарашен моим внезапным порывом. Помимо озадаченности в его взгляде читается немой вопрос: не пора ли звонить в дурдом. Пока он этого не сделал, продолжаю:

— Тебе когда-то понадобилось пять попыток чтобы меня убедить, Семенов, а у меня это только вторая. Я ведь не хуже тебя могу быть настойчивой!

— Я заметил, — негромко ворчит Костя, обретя, наконец, дар речи. Осторожно проходится кончиками пальцев по моей спине сверху вниз и мурашки с готовностью кочуют туда, следуя за его движением. — Ты бы еще голая в подъезд вышла, чтобы уж наверняка.

Но я не ощущаю холода плитки под босыми ногами и ветра, со свистом лезущего в щели подъездных окон. Мир снова сузился до нас двоих.