Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— Не нужно новых попыток, Мальвина. — Костина ладонь возвращается от моей поясницы к плечам, и я задерживаю дыхание. — Я согласен, только сейчас ужасно устал. Встретимся вечером, где обычно…

Шурша курткой, он отпускает меня, отходит назад, но ниточка между взглядами не разорвалась, лишь натянулась сильней. Мне даже немного жаль, что мы не дошли до пятой попытки, потому что пятой попыткой Семенова был поцелуй. И в отличие от прошлого раза, когда он поцеловал меня неожиданно, сейчас я очень этого жду.

Киваю, принимая обещание, но не спешу уходить. Кажется, поцелуев сегодня не предвидится, но может завтра, кто знает? То, что он согласился работать вместе — уже маленькая победа. Костя собирается уйти первым: открывает дверь своей квартиры, но прежде, чем скрыться за ней, недоверчиво хмурится:

— Это свет так падает, или ты улыбаешься?

Касаюсь пальцами губ. Кажется, правда улыбаюсь. Ощущения не как от ухмылки — другие, странные. Внутри тепло и сладко, как от чашки горячего какао. Уголки губ Семенова тоже приподнимаются, а в глазах, несмотря на усталость — озорные смешинки. Он мягко произносит: «Доброй ночи, Мальвина» и всё же исчезает за дверью своей квартиры, оборвав ниточку между нашими взглядами. Надеюсь, невидимая эквилибристка успела спастись.

Следующие полчаса провожу перед зеркалом, рассматривая отражение и неуверенную улыбку, которая никак не желает сходить с губ. Не потому, что давно не видела себя такой, а потому, что девушка по ту сторону стекла сейчас больше обычного напоминает Рину — веселую, беззаботную и уверенную в счастливом будущем.

Сестра снова снится мне, когда в начале четвертого всё же удается уснуть. Во сне она обеспокоенно что-то твердит, но к звонку будильника я успеваю забыть, что именно. Так всегда бывает, когда не выспишься — обрывки снов смешиваются с мыслями и противоречиями, оставляя наутро осадок из неприятной беспричинной тревоги.

Кофе не помогает, и на работу я приезжаю, ощущая себя медведем, которого вместо марта разбудили в декабре.

— О, Малина! — удивляется Осипов, когда я нечаянно врезаюсь в него в коридоре отдела. — Зайди к Максу, он что-то от тебя хотел.

Это не удивительно. Гевельс от всех чего-то хочет. А я сначала хочу еще один стакан кофе, или даже два. Быстро справиться с этой задачей не получается, потому что Светочка в кухне занята тем же самым. Заметив меня, она мрачнеет. Мы ведь с ней в прошлый раз не договорили, а сейчас обе одинаково сонные и одинаково недовольные — не лучшее время для драки за Семенова. Поэтому я молча насыпаю в кружку растворимые гранулы и жду, пока секретарь отойдет от чайника — держу дистанцию.

— Ты ведь все равно уедешь отсюда, Малинина, рано или поздно, — не выдерживает она, размешивая содержимое своей кружки. — А Костя все равно останется.

— А ты все равно продолжишь охоту за ним, пока не поймешь, значение выражения «насильно мил не будешь»? — Я заливаю кофе кипятком. Отворачиваюсь, не собираясь продолжать этот разговор. Но Светочка бросает вдогонку:

— Вы слишком разные. И у ваших отношений нет будущего!

Ей-то откуда знать. Скорее наоборот. Мы с Семеновым слишком похожи внутренней болью и травмами. Идентичны желанием отдавать все силы работе. Одинаковы страхом привязаться к кому-то и потерять. Но сейчас тот случай, когда та из нас, что замолчит первой, будет умней. Я запиваю миллион аргументов, которые могла бы сказать в ответ, глотком кофе. Обжигаю язык, чертыхаюсь и морщусь. Тем не менее, окончательно просыпаюсь и принимаюсь за работу.

Гевельс куда-то умчался и разговор с ним приходится отложить на потом, но мне и без этого есть чем заняться — к обеду успеваю разгрести гору документов на столе, смотаться в изолятор к Невзорову и обменяться со Светочкой парочкой новых колких реплик.

Самое обидное в том, что доля правды в них всё же есть — я действительно никогда не соглашусь здесь остаться, а Семенов никогда не бросит свой отдел — слишком много он для него значит. Опер и следователь всё ещё худшее из клише для отношений, а игра в шарики-маятники когда-нибудь обязательно надоест. Значит ли это, что будущего у нас действительно нет? Может быть. Но есть настоящее.

Поэтому, воспользовавшись тем, что Тетерин, с самого утра ковырявшийся в архиве, наконец ушел в свой кабинет, я сама беру в кухне под раковиной ключ с зеленым брелком. Снова не записываю свою фамилию в пыльный журнал на входе и ищу на длинных стеллажах дело, которое не так давно уже изучала.

Теперь я смотрю на расследование убийства по-новому. Вижу скрытый смысл в свидетельских показаниях Куприна: «мы не сошлись во мнениях по личному вопросу». Богачев не мог не знать о его отношении к Лене — слишком давно они дружили, тем не менее, на его решение расправиться с родителями Семенова это не повлияло. Куприн имел все основания для мести, и, скорее всего, довел бы ее до конца, но не успел. С другой стороны — он был бы первым подозреваемым, а так — остался свидетелем, благодаря алиби и результатам генетической экспертизы.

Долго разглядываю лабораторный отчет о результате извлечения ДНК. Любуюсь малопонятными изображениями и числами, а потом, без лишних сомнений, выдергиваю эти листы из дела, безжалостно сминаю и прячу в карман. Туда же отправляется колба с лабораторной пробой из камеры хранения вещественных доказательств.

«В прошлый раз ты украла из архива дело, а теперь — крадешь экспертизы и вещдоки», — сказала бы Рина, если бы её голос всё ещё существовал в моем сознании, но там тихо и некому читать мне нотации за несвойственно-плохое поведение. Некому пошатнуть уверенность в правильности этого опрометчивого поступка. Я никогда не признаюсь Семенову, но не могу не обезопасить его сейчас, когда Макс спит и видит привлечь его к уголовной ответственности. При тех исходных данных, что я вчера узнала от Куприна, Костя её не заслужил, а я не могу не воспользоваться возможностью. Теперь я понимаю его слова о выборе между совестью, справедливостью и законом.

— Малина, тебя искал Гевельс, — докладывает Скворцов, когда я, вернув ключи от архива и камеры вещдоков на место, снова оказываюсь в кабинете. — Минут пятнадцать назад заходил.

Он в кои то веки занят делом, но уродливые снежинки никуда не делись — так и болтаются на нитках.