Его сводная победа - Анна Веммер

– Где ты всему этому научился? – спрашиваю я.

– Чему? – усмехается Марк. – Готовить яичницу?

– В том числе. Жарить мясо на мангале, делать кофе в турке на углях.

– Ты не хочешь знать, Ледышка, – отзывается он.

И я умолкаю. Совсем не подумала о том, что эти знания Марк мог получить во время бродяжничества. Мне становится его жаль. Но я заставляю жалость утихнуть и забиться в самые глубины сознания. Мужчины не любят жалость.

Я сажусь на бревно и смотрю, как поднимается пар из турки, как вскипает кофе. Смотрю на руки Марка, которые вчера так смело и нежно меня касались. На его сосредоточенный профиль. И чувствую не взрыв страсти, а нечто более глубокое и спокойное. Я вдруг понимаю, что чувствую себя… дома.

Эта мысль оказывает эффект, сродни ушату ледяной воды. Господи! Я чувствую себя дома. В дешевом домике, в котором ночую. В котором провела всего одну ночь. И занималась сексом с парнем, который был последним в списке кандидатов подходящих парней.

Кофе с углей оказывается на удивление вкусным. Крепким, горьковатым, с легкой дымной ноткой. Марк переливает его в две кружки, и мы пьем, сидя на бревнах, грея ладони о горячие стенки. Солнце уже пригревает по-настоящему, прогоняя ночной холод.

Потом Марк дает мне тарелку. В ней яичница, но не та, к которой мы привыкли, с идеально круглым желтком. Она немного невзрачная, перемешанная с кусочками вчерашнего мяса, желток растекся, а края немного подгорели. Но это самая вкусная яичница в моей жизни. К ней прилагается кусочек хлеба, поджаренный на той же решетке до золотистых полосок, смазанный сливочным маслом из крошечной банки.

– Господи, это круче, чем оргазм, – говорю я, закрывая глаза. – Невероятно.

– Вообще-то, немного обидно, – фыркает Марк.

– Прости, но яичница вне конкуренции.

– Это мы еще посмотрим, – с улыбкой обещает Марк, и я чувствую, как мои щеки заливает краска.

Если до этого момента я еще надеялась, что мы просто сделаем вид, что ничего не случилось, то сейчас я понимаю, что случится, и еще не раз. Если Марк не врет, то мы здесь на месяц.

Я доедаю последний кусочек хлеба, вымакивая им остатки желтка, и чувствую сытое, глупое счастье. Прямо как в детстве, когда папа водил нас на пикники в лес.

– Знаешь, – говорю я, облизывая пальцы, – если бы ты не был таким упрямым ослом, из тебя бы вышел отличный повар.

– А если бы ты не была такой заносчивой принцессой, то не восхищалась бы простой яичницей.

– Вообще-то, это комплимент твоим кулинарным талантам.

Я бросаю в него салфеткой, и он ловит ее в воздухе с такой кошачьей ловкостью, что я не могу не рассмеяться. Марк тоже улыбается.

– А это искренний комплимент или вскоре тебе станет мучительно больно за съеденные углеводы? – подкалывает он, но в голосе нет прежней язвительности. Только… тепло.

– Сегодня углеводы не в счет, – отмахиваюсь я с нарочитой небрежностью. – Сегодня день восстановления сил после холодной ночи.

Я поднимаюсь, чтобы отнести тарелки в дом, а Марк встает, чтобы сварить еще одну порцию кофе, и мы вдруг оказываемся слишком близко. Мои руки заняты тарелками, его – туркой и пакетом с молотым кофе, но мы, не сговариваясь, тянемся друг к другу, чтобы коснуться губами в легком поцелуе.

– А это будем считать один-один или моей победой? – улыбается гад.

– Твоей победой? – удивляюсь я. – Не льсти себе, это я тебя соблазнила.

– Тогда сегодня моя очередь, – горячо шепчет мне на ухо Марк, невесомо проходясь губами по шее, отчего кожа покрывается мурашками.

И именно в тот момент, когда я поворачиваюсь с пустыми кружками в руках, а Марк отходит к мангалу, из тени деревьев по аллее, ведущей от главной дороги, выходит папа.

Едва я вижу отца, мне сразу же становится стыдно. Его лицо бледное от бессонницы и напряжения, пальто помято, словно он надевал его наспех. Во взгляде нет никаких эмоций, и трудно понять, в ярости он или просто радуется, что наконец-то нашел. Я тут же задаюсь вопросом: а может, я была не права? Может, все это время, пока я зализывала здесь раны вместе с Марком, папа и мама сходили с ума?

Папа быстро окидывает взглядом открывшуюся ему сцену: меня с грязной посудой, Марка с туркой над мангалом, горячие угли, остатки завтрака. Он останавливается шагах в десяти от нас. Тишина, которая вдруг наваливается вслед за его появлением, оглушает. Даже птицы в лесу будто замолкают.

Это галлюцинации, это должны быть галлюцинации. От усталости, от всего пережитого. Но увы, папа реален. Воздух вокруг него леденеет, хотя солнце продолжает припекать спину.

Марк выходит вперед, инстинктивно закрывая меня собой. Я чувствую, как он напряжен. Совсем некстати в голову приходит мысль, что вот так выйти вперед нужно иметь недюжинную смелость. Я не могу вымолвить ни слова. Кружки выскальзывают из ослабевших пальцев и с глухим стуком падают на землю. Кофейная гуща растекается темным пятном на зеленой траве.

Но папа не обращает на это ровным счетом никакого внимания. Его взгляд устремлен к нам. Он медленно, тяжело, будто каждое движение дается ему с огромным усилием, проходит мимо. Он идет к столу, опускается на одну из лавок. Складывает руки и поднимает на нас взгляд.

– Рассказывайте, – говорит он. Голос негромкий, но он разрывает тишину. В нем нет ни злости, ни осуждения. Только требовательность.

Я глотаю ком, который встал в горле, голос не слушается. Марк молчит, его челюсти сжаты так, что…

– Как ты нас нашел? – наконец, выдавливаю я.

Папа негромко смеется, но веселье в его голосе совсем не чувствуется.

– Отследил машину каршеринга, – подтверждаю я свою догадку.

– Нет, Элина, – отвечает он. – Аккаунт Марка в каршеринге все еще привязан к карточке твоей матери. Мы в реальном времени наблюдали весь ваш маршрут. Единственная причина, по которой я приехал так поздно… это бюрократическая волокита с твоим шоу.

Я стыдливо опускаю глаза, а папа повторяет с тем же ледяным спокойствием:

– Рассказывайте.

– Что именно ты хочешь услышать? – спрашиваю я. Голос звучит хрипло, и в нем проскальзывает вызов. Защитная реакция.

В глазах отца я не вижу гнева. Пожалуй, никогда не видела. Никогда он не позволял себе злиться на меня. Но я вижу боль. Настоящую, глубокую, отцовскую боль. Он переживает за меня, не понимает, что происходит и как мне помочь. И от этого мне становится в тысячу раз хуже, чем от любой ярости.

– Все. Рассказывайте, –