Его сводная победа - Анна Веммер

– Света нет, – говорю я на всякий случай. Вдруг она все проспала и не в курсе?

– Ага. Какие-то малолетки спилили дерево, и оно упало на провода. Электросети уже отправили бригаду, чинят. Обещают часа через три.

– Три?! А отопление?

Девушка вздыхает.

– Понимаю, что это неудобства, но генераторов для домиков нет. Приходите сюда погреться и попить чай.

– А номеров в корпусе нет?

Может, в большом здании будет теплее.

– Все заняты, к сожалению.

Я лихорадочно пытаюсь придумать, что делать. Вариантов немного: мерзнуть и надеяться, что все скоро починят. Спать в заведенной машине. Уехать. Развести костер и, как в древние времена, сидеть возле него всю ночь.

– Ну что? – спрашивает Элина, когда я возвращаюсь.

– Авария. Дерево упало на провода. Сказали, что часа через три починят, но до этого времени не будет ни света, ни воды, ни тепла. Собирайся.

– Куда?

Удивительно, весть о том, что мы остались в темноте посреди леса, ее не испугала, а вот предложение уехать – да.

– Отопления нет. Не можем же мы мерзнуть.

– А… – Элина вздыхает.

Мне так ее жалко. И так не хочется прощаться с идиллией.

– Если не хочешь уезжать, можем поспать в машине.

– А мы можем просто остаться здесь?

– Холодно.

– Пока вроде ничего.

– Такие дома быстро остывают. Это же глэмпинг, они почти из картона. Ни утеплителя, ни нормальной изоляции. Даже летом полчаса без обогрева – и здесь дубак.

– Я всю жизнь на катке, – ее губы трогает легкая улыбка, – привыкла. А ты что, холода боишься?

– Я за тебя боюсь, – вырывается у меня.

– Эта вакансия занята моей матерью. Угомонись. Если через три часа не включат и сильно замерзнем – пойдем в машину.

Стыдно признаться, но я чувствую облегчение, когда понимаю, что слово «уедем» Элина не произносит совсем. Будь моя воля, я бы не вернулся, даже если бы пришлось весь месяц греться у костра и мыться в речке. Не хочу думать о жизни, которая ждет меня, когда Ледышка оттает и вернется в свой роскошный мир.

Поэтому я делаю все, чтобы дожить до света. Беру все одеяла и пледы, бросаю на кровать. Задергиваю шторы, отрезая нас от роскошного вида на лес. Запираю дверь. Остается надеяться, что площадь домика слишком маленькая, и нашего дыхания хватит, чтобы нагреть воздух. Хотя эта надежда и выглядит как соломинка.

Ледышка забивается в угол.

– Не прислоняйся к окну, – говорю я, – холодно будет.

Снаружи остаются только нос и два больших глаза. Она с любопытством наблюдает за тем, как я переодеваюсь в домашние штаны и ложусь.

– Что? – Я ловлю ее взгляд. – Тебе весело?

– Немного, – признается она. – Тебе не кажется, что нас преследуют неудачи?

Если вдуматься, она права. Мы оба какие-то бедовые.

Сначала я чуть не отъехал на парковке. А на нее напал парень заклятой подружки. Потом я влетел на бабки. А у нее слили видео с компроматом. Меня выгнал отец. На нее из-за меня напали коллекторы. Потом ее забуллили на шоу. И две вселенные схлопнулись в одной точке. Да так, что пол-леса обесточило.

– Кому расскажешь, не поверят.

– Как будто мы персонажи какого-то очень плохого ромкома, – подхватывает она.

– Ну не скажи. Тут тебе и спортивная драма, и похищение, и вынужденная близость.

– И потенциальное обморожение.

– И даже иногда обжорство.

Мы тихо хихикаем. Напряжение тает быстрее, чем тепло в доме. В этой кромешной тьме, в абсурдности происходящего есть что-то такое, что обычно запоминаешь на всю жизнь. Обычные моменты, которые становятся драгоценными крупицами прошлого, неприкосновенным запасом тепла, к которому обращаешься, когда становится совсем тошно.

– Вообще, мы всегда можем сдаться, – вдруг говорит Элина уже серьезно. – Позвонить папе. Он пришлет водителя. Или доставку генератора.

– Или спецназ.

Я шучу, но Ледышка обдумывает мои слова на полном серьезе.

– Не думаю. Если бы он хотел, то уже бы достал нас из-под земли. Камер вокруг ледового дворца понатыкано через каждый метр. Свидетелей куча. Машина каршеринговая. Даже если, скажем, папа не захотел обращаться в полицию, чтобы не усугублять ситуацию, он мог бы дать кому-нибудь в каршеринговой фирме взятку и отследить местоположение машины. Точнее, думаю, он так и сделал. Увидел, что машина стоит на парковке отеля. Позвонил сюда, расспросил сотрудников, убедился, что я в порядке, и спокойно ждет, когда кризис минует.

– Слабо верится, что он вот так спокойно принял то, что тебя в какой-то отель увез такой человек, как я.

– А я думаю, папа уже пожалел, что тебя выгнал. И просто решил посмотреть, к чему все приведет.

– А если бы я вернулся к прошлой жизни? И навредил тебе?

Элина на секунду задумывается.

– Ты не похож на того, кто обидит младшую сестренку. Скорее на того, кто выбесит.

– Эля… – говорю я тихо, и сердце начинает лупить по ребрам с такой силой, что, кажется, она его слышит.

– Мм?

Тело действует само, прежде чем мозг успевает выдать стоп-сигнал. Я поднимаю руку, нахожу в темноте ее лицо. Провожу пальцами по щеке. Кожа холодная и нежная. Она замирает, не дыша. Я завожу руку за затылок и несильно сжимаю мягкие волосы, притягивая Ледышку к себе.

– Еще раз назовешь меня братом – сильно пожалеешь, тебе понятно?

Она едва успевает понять, что я все знаю. Потом я ее целую.

Глава 41

Скажи «стоп»

Черт, я хотел это сделать очень давно. Наверное, с тех самых пор, как впервые ее увидел в больничной палате. Тогда я просто был зол на судьбу и считал, что красивые девушки, вешающиеся на меня, полагаются мне в качестве компенсации.

А потом она вдруг стала недосягаемой мечтой. Сначала запретной. Потом – мечтой из другого мира. Который мне закрыли. И вот сейчас я ее целую. Нежно, но настойчиво, не давая возможности начать сопротивляться.

Похоже, Ледышка и не собирается. Сначала она не отвечает, но не отстраняется и замирает. А потом ее губы начинают отвечать.

Это вряд ли честно и порядочно – пользоваться ее растерянностью и зависимостью от меня. Но когда это я был честным и порядочным? Мы целуемся в холоде, в темноте, под грубыми пледами, посреди рухнувшего мира. Поцелуй длится вечность и мгновение одновременно.

Ее губы мягкие и отзывчивые, они отвечают моим с трепетной неуверенностью и в то же время жадностью. В поцелуе нет ничего от нашей прошлой игры, от злости, от соперничества, от попыток выжить другого. Я отстраняюсь на секунду, чтобы перевести дыхание. Мы дышим в унисон часто и прерывисто. В темноте я вижу ее широко раскрытые