Его сводная победа - Анна Веммер

вам свои глубочайшие извинения за произошедшее на шоу. У меня был тяжелый нервный срыв, и я повела себя абсолютно непрофессионально. Подвела вас и всю команду. Я готова полностью компенсировать все финансовые издержки, которые возникли по моей вине: упущенную прибыль, штрафы партнерам, расходы на пиар и все остальное.

Я делаю небольшую паузу, глотая воздух. Продюсер сидит, откинувшись в кресле, сложив пальцы домиком, и молча на меня смотрит. Его лицо – непроницаемая маска, и невозможно понять, что он сейчас чувствует.

– Я понимаю, что никакие деньги не вернут доверия и не отменят нанесенного ущерба, – продолжаю я. – Поэтому я пришла еще раз сказать, что завершаю свою работу в шоу. И больше репутация моего имени вам не повредит. И все же я благодарна вам за все.

Я вижу, как его брови едва заметно ползут вверх.

– Годы сотрудничества были чудесным временем. Ваши спектакли я всегда буду вспоминать с нежностью. И очень благодарна вам за то, что вы не стали меня увольнять, а предложили перейти в массовку. Но я поняла, что это не то, чем я хочу заниматься. И приняла решение уйти в другую сферу.

Слова повисают в воздухе – такие простые и такие невероятные. Я только что публично отреклась от мира, который строила больше пятнадцати лет. От мира, который был частью меня.

В кабинете воцаряется тишина. Слышно только гул кондиционера и отдаленный шум города за окном.

Семен Евгеньевич медленно закрывает крышку ноутбука. Его взгляд – изучающий, пристальный.

– Интересно, – произносит он, растягивая слова. – И что же это за сфера ваша, Элина Сергеевна?

– Пока не знаю, – честно признаюсь я. – Есть просто факт, что вот эта сфера – не моя. Наверное, нужно время, чтобы найти то, что мне по душе. Но я буду очень стараться.

Семен Евгеньевич медленно кивает, потом вздыхает, и маска делового человека на мгновение спадает, обнажая усталость.

– Элина, давайте я скажу вам кое-что. Вы прекрасная актриса и хороший человек. И мне очень жаль, что с вами случилось то, что случилось. Я надеюсь, что вы сумеете выбраться и действительно сумеете реализоваться в какой-то другой сфере, раз уж так решили. И уберите, пожалуйста, свои деньги, – он кивает на конверт в моих руках.

– Семен Евгеньевич, пожалуйста, вы же не благотворительная организация. Есть же штрафы, неустойки, которые прописаны в контракте.

– Все финансовые вопросы закрыты, – говорит он спокойно. – Ваш долг перед нашей компанией был полностью погашен. Все неустойки партнерам выплачены, убытки покрыты, бумаги подписаны. С юридической и финансовой точки зрения вы, Элина, – свободный человек. Абсолютно чистый перед нами.

Я растерянно смотрю то на конверт, то на продюсера.

– Папа дал мне денег, чтобы я расплатилась. Если бы он оплатил сам, он бы мне сказал.

– Не нужно, все уже сделано. Вы были одной из лучших артисток, с которыми я работал. Не самой удобной, – тут он едва заметно усмехается, – но одной из самых преданных льду. Я горжусь тем, что мы были связаны. И приношу вам свои извинения.

Я замираю.

– За что?

Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде впервые появляется что-то вроде стыда или сожаления.

– За то, что не предусмотрел подобного происшествия на шоу. За то, что моя служба безопасности пропустила людей с плакатами. За то, что вы оказались на льду одна под свистом. Я отвечаю за безопасность артистов на своей площадке. Я эту безопасность не обеспечил. И за это прошу у вас прощения.

У меня перехватывает дыхание, а глаза начинает щипать от слез. Я готовилась к гневу, к холодному расчету, к тяжелым переговорам. Готовилась…

– Кто… оплатил неустойку? – вырывается у меня, и голос звучит сдавленно.

Продюсер смотрит на меня долгим, непроницаемым взглядом, а потом медленно, очень медленно отводит глаза к огромному окну, за которым суетится город.

– Он предупреждал, что вы спросите. И велел мне кое-что вам сказать.

* * *

Я не еду домой. Я сажусь в машину и через полчаса паркуюсь перед спортивным комплексом «Эдеа». Сегодня у меня нет льда, нет никаких тренировок, да и желания заниматься спортом тоже нет. Сегодня я просто девушка с трясущимися руками и вопросами, на которые хочу получить ответы.

Кабинет Александра Олеговича Крестовского[2], моего тренера, находится на втором этаже, в самом конце длинного коридора. Я не стучу, открываю дверь и вхожу в кабинет без предупреждения. Тренер сидит за своим огромным, заваленным бумагами столом, изучая какую-то схему на планшете. Он не обращает на меня никакого внимания, словно знает, что я непременно приду.

– А, Сереброва, – лениво говорит он, не поднимая глаз. – Вернулась из отпуска? Что надо?

Он делает вид, словно ничего не произошло.

Я подхожу к столу и упираюсь в него ладонями. Спина ровная, взгляд прямо в его ледяные, насмешливые глаза.

– Александр Олегович, – говорю я, – зачем?

Он хмурится, изображая непонимание.

– Зачем что? Сереброва, говори конкретнее, я не телепат.

– Зачем вы оплатили мою неустойку? Зачем погасили мои долги?

В кабинете наступает тишина. Тренер медленно снимает очки и кладет их на стол. Потирает переносицу, потом встает и смотрит на меня сверху вниз. Как всегда на льду. Взгляд жесткий, прямой, безжалостно честный.

– А, ты об этом. Ну, раз спрашиваешь в лоб, отвечу так же. Теперь ты должна мне много денег. Очень много. И ты прекрасно знаешь, что благотворительность – это не мое второе имя.

– Я… сейчас же вам все верну, не переживайте, – теряюсь я и лезу в сумку за конвертом.

– Деньгами я с тебя не возьму. Ты думаешь, мне они нужны? У моей семьи их предостаточно! – он фыркает.

– Тогда что вам нужно? – спрашиваю я с подозрением.

Тренер смотрит укоризненно.

– Сереброва, о чем ты только что подумала?

– Ни о чем… – Я слегка смущаюсь. – Я вообще не понимаю, что происходит. Говорите прямо! Что значит – «не возьмете деньгами»?

– А то и значит. Будешь отрабатывать. Здесь, в академии. Будешь работать тренером для самых маленьких: в группе «Снежинки» и «Зайчики». И на массовых катаниях, куда мамаши приводят детей, чтобы те не болтались на улицах. Будешь учить их стоять на коньках, правильно падать, не бояться льда, учить елочки, фонарики и все остальное. Шесть дней в неделю по графику, который утвердит… который утвержу я.

– Вы же не серьезно? – Я качаю головой. – Я не умею учить и тренировать. Я умею только прыгать и кататься. Катать программы.

– А вот это мне как раз и не нужно. Нынешним детям твои прыжки до лампочки. Им нужно, чтобы ты с ними была