Его сводная победа - Анна Веммер

Адвокат и его громила замирают, оценивая новую угрозу.

Машина резко тормозит прямо за ними, блокируя проход. Двери распахиваются почти одновременно. Из тачки выходят двое мужиков с холодными лицами и в темных костюмах, под которыми угадываются бронежилеты. Я их видел, они действительно работают на отца.

Адвокат пытается что-то сказать, сделать шаг в их сторону, но охранники даже не смотрят на него.

Один из них открывает заднюю дверь машины, и выходит отец. Его лицо не выражает ни ярости, ни страха. Пожалуй, оно сосредоточенное и даже, черт побери, слегка радостное. Он не идет, он почти несется в нашу сторону. И вообще не смотрит на меня. Его взгляд прикован к адвокату.

– А вот и вы! – радостно говорит он. – Я уж думал, мне еще долго ждать нашего личного знакомства. Так мечтал побеседовать!

Адвокат пытается натянуть на лицо подобие улыбки.

– Сергей Васильевич, какими судьбами? Мы тут просто деловые вопросы решали с вашим сыном.

– Да-да, я знаю, какие у вас деловые вопросы, – перебивает отец. Его улыбка становится шире, но взгляд совсем не теплеет. – Видите ли, я очень щепетилен в вопросах, которые касаются моей семьи. Очень. И когда кто-то пытается шантажировать, угрожать или, не дай бог, причинить вред кому-то из моих, у меня начинается бессонница. А я не люблю не высыпаться.

Он делает шаг вперед.

Адвокат инстинктивно отступает, натыкаясь на своего же громилу.

– Так что я очень рад, что мы встретились, – продолжает отец. – Потому что у меня к вам есть несколько деловых вопросов. И поверьте, они потребуют гораздо больше, чем две минуты.

Серебров поворачивается ко мне.

– Марк. Езжай, куда ехал.

Мои кулаки сжимаются на руле. Нет. Я так не могу. Это мои проблемы. Мой старый хвост. Эхо прежней жизни. Я втянул отца в это и теперь должен разгребать последствия сам.

Папа словно угадывает мои мысли, наклоняется и тихо говорит:

– Марк, я могу быть очень неприятным человеком. Для всех.

Упорно сжимаю зубы. Нет. Никуда я отсюда не уеду.

– Что из приказа «ехать, куда ехал» тебе непонятно? – уточняет отец, видя, что я колеблюсь. – Ты, кажется, собирался за Элиной? Вот и езжай за Элиной. И убедись, что с ней все в порядке. Проследи, чтобы по дороге домой она не наткнулась на какую-нибудь другую неприятность. Вот это – твоя задача. Ясно? Выполняй, иначе я не позволю тебе даже на километр подойти к моей дочери.

На меня вдруг накатывает волна такого облегчения, что на мгновение темнеет в глазах. Я молча киваю, слова застревают где-то внутри.

Серебров хлопает ладонью по крыше машины. Одобрительно, по-деловому.

– Позвони, когда доедете, – небрежно бросает он.

Я снова включаю двигатель. Смотрю в зеркало. Отец, уже отвернувшись и потеряв ко мне интерес, говорит что-то охраннику, жестом указывая на черный внедорожник «гостей». Все под контролем. Мое прошлое теперь под контролем. Я не один.

Я плавно трогаюсь с места. Объезжаю машины и выбираюсь на основную дорогу. Внутри что-то огромное и теплое расправляет крылья.

Но перед тем, как ехать к «Эдеа-элит», я сворачиваю на знакомую дорогу. Не могу не свернуть. Двигаюсь почти на автомате. Сердце стучит уже не от адреналина, а от чего-то другого, более важного.

Кладбище в это время суток пустынно. Серая плитка дорожек блестит от недавнего дождя, воздух влажный и холодный. Я паркуюсь на привычном месте, выхожу и открываю багажник. Рядом с букетом гортензий лежит другой – алые розы без изысков. Купил в том же цветочном. Мама никогда не любила вычурность.

Я иду по узкой тропинке. Букет в руке кажется неподъемным, хотя на самом деле он очень легкий. Вот ее участок. Скромный памятник, уже слегка потемневший от времени.

«Румянцева Анна Николаевна. Любимой маме».

Я кладу розы к подножию, убираю увядшие листья от прошлого своего визита и стою молча, как всегда в первые минуты. А потом сажусь на холодную землю прямо перед камнем, не обращая внимания на сырость и грязь.

– Привет, мам, – говорю я вслух, и голос в тишине кладбища звучит громче, чем обычно. Где-то вдали щебечут птицы. Я смотрю на букет, на выбитые буквы знакомого имени. – У меня все хорошо. Я влюбился в замечательную девушку. Она сложная. Упрямая, сильная, иногда невыносимая, но очень красивая. Еще она была моей сводной сестрой. Ну, то есть не была, но я думал, что была. Длинная история. Но теперь все в порядке. Точнее, пока еще не все, но мы с этим разбираемся. И с отцом мы, кажется, нашли взаимопонимание. Он больше не считает меня вором. И знаешь, сегодня он за меня заступился. И я вдруг впервые понял, что это такое – иметь отца, который защитит тебя.

Голос предательски срывается. Я откашливаюсь и смотрю вверх, на серое небо, чтобы сдержать нахлынувшую вдруг жгучую влагу в глазах.

– Представляешь, у меня теперь есть семья. Не такая, как я мечтал. Не такая, как у остальных. Другая. Сложная. Но она есть. И я не один. И, наверное, тебя это бы порадовало.

Тишина. Только ветер шелестит голыми ветками ближайших деревьев.

– Прости меня, мам, – говорю я уже тише, почти шепотом. – За то, что не был самым лучшим сыном. За то, что тебя подвел. За то, что после тебя ушел в ту жизнь. Я стараюсь все исправить. Я обещаю исправить.

Я кладу ладонь на холодный камень, на букву ее имени, и держу так несколько секунд, как будто могу передать хоть каплю тепла туда, в вечный холод. Потом поднимаюсь. Ноги затекли, спина ноет. Пора ехать к Эльке.

– Не волнуйся за меня. Все будет хорошо. И знаешь… Кажется, я понимаю, за что ты полюбила папу.

Я разворачиваюсь и иду обратно к машине, не оглядываясь. Шаги теперь быстрее и легче. Ощущение, будто я только что сдал тяжелый экзамен.

Я сажусь за руль и кладу руку на букет гортензий для Элины. Кидаю последний взгляд на кладбищенские ворота в зеркале заднего вида и уезжаю.

Но не с чувством потери, как обычно уезжают люди с кладбища. А с чувством, что какой-то круг наконец замкнулся. Старое осталось позади. А впереди ждала она. Новая, незнакомая, пугающая, но желанная дорога.

Эпилог

Шум, гул, приглушенный рокот трибун, смешанный с резкими звуками приземлений на лед. Сейчас я стою не там, в центре ослепительного круга света, а за бортиком. Руки в карманах теплой куртки, пальцы сжаты в кулаки. Но лицо спокойное – нельзя