Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

— Не давать волю чудовищу. Не давать волю др-р-ракону!

У меня по спине пробежал холод — тонкий, острый, как лезвие бритвы. Он прошёл от затылка к пояснице и осел там, где-то между лопаток. Тяжёлый, ледяной.

Я прижала ладонь к стене, чтобы не зашататься. Камень был холодным, влажным от дождя за окном, и этот холод смешался с тем, что уже жил внутри меня.

За дверью повисла тишина.

Даже дождь словно стих — притих, затаился, как и я.

— Пользуйся его силой, — продолжил Белит, и каждое слово он произносил отдельно, как будто клал их на стол, одно за другим. — Пользуйся его яростью. Пользуйся его жестокостью.

Пауза.

— Но никогда не позволяй чудовищу пользоваться тобой. Не дай ему взять вер-р-рх над твоей натур-р-рой!

Я почувствовала, как пересохло горло. Язык прилип к нёбу, и я сглотнула — сухо, болезненно, как будто глотала стекло.

— Я это помню, — насмешливо произнёс Виерис.

— Правда?

Голос ворона прозвучал неожиданно жёстко. В нём не было больше ни насмешки, ни усталости. Только что-то тёмное, древнее, почти угрожающее.

— Тогда почему ты перечитываешь этот дневник? А?

Глава 89

Глава 89

Ответа не последовало.

Я прижалась ухом к двери — осторожно, так, чтобы щека касалась холодного дерева, и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Почему тебя вообще интересует, что чувствовала какая-то фамильярка?

Тишина.

— Она умерла.

— Именно поэтому. Тебе нечего бояться. Она уже мертва. Я не собираюсь терять контроль над собой из-за мертвой фамильярки.

Голос принца прозвучал так тихо, что я едва расслышала. Но в этой тишине было что-то такое — такое тяжёлое, такое налитое, — что у меня защемило под рёбрами. Будто он произнёс не слова, а положил на весы что-то очень тяжёлое, и чаша медленно, со скрипом, пошла вниз.

Снова тишина.

Мне казалось, что сердце сейчас пробьёт грудную клетку. Я чувствовала каждый удар — в висках, в кончиках пальцев, в сжатых кулаках. Я боялась, что этот стук слышен за дверью. Что он сейчас обернётся, увидит меня — босую, в рубашке, с расширенными глазами — и всё кончится.

Но он не оборачивался.

— Ты ищешь ответы, — каркнул Белит. — Но тебе не нужны ответы.

— Мне нужно знать, что произошло, — произнес принц. — Я хочу понять, как она умерла.

— Не нужно тебе это понимать! Тебе должно быть плевать.

— С утра она не открыла дверь, а мы опаздывали на лекцию. Я открыл дверь сам. И увидел ее. На полу. В крови.

— Да, мальчик мой. Это, конечно, не то зрелище, которое должен был видеть наследный принц.

Голос ворона стал ледяным. Не таким, как у принца — у того лёд был тонким, блестящим, как стекло. У Белита лёд был старый, глубокий, как на дне колодца, в который упало солнце и не смогло выбраться.

— Я подозреваю, что убийцы решили сначала избавиться от фамильяра, чтобы добраться до меня. Скорее всего, смерти фамильярок связаны с тем, что между смертью одной и назначением другой наступает так называемое окно уязвимости.

Пауза.

Что-то внутри меня болезненно сжалось. Не сердце — что-то другое. Что-то, чему я не могла подобрать названия. Может быть, надежда. Может быть, её тень.

— Верно. Я тоже об этом подумал! Сначала убили фамильярку, чтобы убить тебя.

— Зачем убивать меня? — спросил Виерис.

— Твой отец справедлив. И справедливость многим не нравится. Он наказывает виновных, а у них своя справедливость. Или это связано с тем, что твой отец стар. И если убьют тебя, династия прервется. И править будет некому, — рассуждал ворон.

— Да, я это понимаю. Но после смерти фамильярки на меня ни разу никто не нападал, — произнес Виерис, и его голос стал задумчивым.

— Как же! А недавнее покушение. Просто ты поторопился с ритуалом назначения, поэтому удар пришелся на фамильярку, а не на тебя, — спорил ворон. — Они не могли знать, что ритуал назначения уже прошел. И ты снова в безопасности.

— И то верно, — согласился принц.

После его слов повисло долгое молчание.

Очень долгое.

Я стояла так — прижавшись к двери, в одной тонкой рубашке, босиком на холодном камне — и чувствовала, как за этой дверью двое смотрят друг на друга, и между ними происходит что-то, чего я не должна видеть.

Потом послышался голос принца.

Негромкий.

Но от него почему-то стало страшно. Не так, как страшно бывает в темноте. А так, как страшно бывает перед обрывом, когда ты уже шагнул, и назад дороги нет.

— Наверное, ты прав, — заметил Виерис, нарушив задумчивую тишину.

В этих словах было столько — столько упрямства, столько тёмной, почти отчаянной решимости, — что я невольно втянула воздух сквозь зубы.

Белит каркнул.

Резко. Недовольно. Как ворон, который проиграл спор, но не собирается признавать поражение.

— Эта тоже умрёт. Рано или поздно. И я не хочу, чтобы ты к ним привязывался.

У меня перехватило дыхание.

Воздух застрял в горле, не пройдя дальше. Я стояла, раскрыв рот, и не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Эта тоже умрёт. Речь шла обо мне.

— Все они умирают.

Тишина.

Я почувствовала, как леденеют пальцы. Сначала кончики — потом фаланги — потом ладони. Холод поднимался выше, по запястьям, по предплечьям, и я уже не чувствовала своего тела. Только эту дверь. Только этот голос. Только эти слова, которые падали в тишину, как камни в воду.

За дверью снова стало тихо.

Слишком тихо.

Словно оба — и принц, и ворон — смотрели друг на друга. Словно между ними происходило что-то важное. Невидимое. Опасное. Что-то, что не укладывалось в слова, но от чего воздух в комнате за дверью стал плотным, наэлектризованным, как перед грозой.

Я не дышала.

Я боялась, что если вдохну — разрушу этот момент. Что если пошевелюсь — они оба заметят мое присутствие.

Потом послышался спокойный, ровный и пугающий голос принца.

— Поэтому я и хочу понять, почему они умирают. Мне совершенно неинтересно, что она чувствовала ко мне. Мне важно понимать причину. Быть может, она что-то заметила, заподозрила, услышала или увидела.

— Я рад, мой мальчик, что ты решил понять, что происходит. Это похвальное качество для будущего Императора. Оно показывает тебя как будущего стр-р-ратега. Я тобой гор-р-ржусь! — заметил Белит. — И твой отец тобой безмерно гор-р-рдится!

У меня внутри всё оборвалось.

В этот раз — по-настоящему. Что-то, на чём держалась вся моя картина мира — та простая, страшная картина, в которой он был чудовищем, а я — расходным материалом.