Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

Он положил оставшиеся конфеты на край моего стола. Аккуратно. Ровной линией. Конечно, ровной. Даже его мелкие бунты были подчинены идеальной симметрии.

— Вчера я повел себя неправильно, — произнес принц, и его голос стал тише, хриплее. Брови резко нахмурились.

Я смотрела на конфеты. На его руку. На черную перчатку, которая отделяла его кожу от мира.

— Неправильно? — переспросила я.

— Да.

— Вы почти прижали меня к стене. Вы смотрели на меня так, будто хотели… — я не могла произнести это слово. — Вы… вы напугали меня.

— Я знаю. — Его челюсть напряглась. Желваки ходили ходуном под бледной кожей.

Я подняла на него взгляд, и магическая связь между нами болезненно пульсировала, откликаясь на его эмоции.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Так, словно ответ был где-то совсем близко, на самом дне той бездны, в которую он боялся заглянуть.

— Потому что ты сказала слово, которое не должна была говорить.

Я вспомнила вчерашний вечер.

Его лицо, искаженное яростью. Глаза чудовища, которые смотрели на меня. Запястье, вдавленное в холодный камень. И свой голос, полный боли и отчаяния: «За этой красивой оболочкой нет души! Вы чудовище!»

Горло сжалось.

— Я просто была зла, — прошептала я. — Я не подумала…

— Я тоже был зол, — перебил он.

— На меня?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком жестко. Я не поняла, почему от этого стало еще страшнее.

— Тогда на кого?

Виерис отвел взгляд. Его пальцы на левой руке медленно сжались в кулак, а затем разжались.

— На того, кто сделал так, что это слово прозвучало правдоподобно, — произнес принц.

Я застыла.

Сердце ударило в ребра. Раз. Другой. Третий. Я почувствовала каждый удар.

Не надо.

Не надо думать об этом.

Не надо видеть в нем человека. Это опасно. Гораздо опаснее, чем видеть в нем чудовище.

Такой человек затянет тебя в темноту вместе с собой.

И самое страшное заключалось в том, что впервые за долгое время мне захотелось узнать, насколько глубока эта темнота.

Глава 87

Глава 87

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Его глаза начали меняться. Как только зрачок стал вытягиваться, он резко развернулся и направился к двери.

Дверь щёлкнула — тихо, почти ласково, словно принц не закрывал её, а отпускал.

Я стояла посреди комнаты, не двигаясь, и смотрела на тёмное дерево полированной столешницы, в котором ещё секунду назад отражался его силуэт.

В ушах звенело. На языке всё ещё таял последний, четвёртый кусочек шоколада — горький, с забытым вкусом вишни, оставляющий во рту привкус чужого дворца и чего-то запретного.

Я провела языком по нёбу, пытаясь собрать остатки вкуса, и тут же себя за это возненавидела.

В коридоре стихли шаги. Не резко, не торопливо, скорее, размеренно, как метроном. Как у человека, который никогда никуда не опаздывает, потому что время само подстраивается под его ритм.

Я осталась одна.

Комната вдруг стала другой. Раньше она казалась мне золотой клеткой — роскошной, чужой, давящей. Теперь она казалась просто… пустой. Слишком просторной для одного человека. Слишком тихой.

Я медленно опустилась на край кровати. Пружины под тонким матрасом жалобно скрипнули, и этот звук показался мне почти человеческим — живым, уставшим, одиноким.

На столе, у самого края, ровной линией лежали конфеты.

Четыре штуки. Чёрные обёртки с золотым тиснением — герб Баллардов, дракон, сжимающий корону. Я смотрела на них и чувствовала себя так, будто это были не сладости, а что-то другое.

Я протянула руку. Пальцы дрожали. Взяла ближайшую, повертела в ладони. Бумага оказалась на удивление тяжёлой, вощёной, с лёгким запахом пчелиного воска и чего-то пряного — гвоздики, может быть, или мускатного ореха.

Императорские.

Сам наследник престола зашёл в кабинет собственного отца — человека, которого в Академии называли не иначе как «его величество» и произносили это шёпотом, с плохо скрытым страхом — и стащил оттуда конфеты. Для меня. Для фамилярки.

Я нахмурилась, и в висках что-то тупо дёрнулось.

Нет. Это слишком безумно. Мозг отказывался складывать этот пазл. Принцы не воруют конфеты. Принцы не извиняются. Принцы не кормят с руки тех, кто для них — расходный материал.

Может быть, он просто машинально сунул их в карман, проходя мимо вазы. Может быть, хотел съесть сам, во время тренировки. Может быть, у него в карманах всегда лежит горсть сладостей, и он раздаёт их всем подряд, как милостыню.

Я поднесла конфету ко рту — и тут же отдёрнула руку, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. Не от шоколада. От самой мысли, что я собираюсь есть то, что он мне дал. Что я принимаю его извинение. Что я позволяю ему…

Мой взгляд скользнул по столу.

И замер.

Что-то было не так.

Я не сразу поняла, что именно. Сначала это было просто ощущение — лёгкое, неясное. Что-то выпало из привычного порядка вещей. Что-то сместилось на полшага в сторону.

Я медленно поднялась. Матрас снова скрипнул, уже громче, недовольно.

Сделала шаг. Ещё один. Босые ступни ступали по холодному камню, и этот холод поднимался выше, по щиколоткам, по икрам, оседая где-то под коленями тяжёлым, ватным онемением.

Вчера вечером дневник лежал здесь.

Прямо рядом с чернильницей. Я помнила это с почти болезненной отчётливостью — помнила, как своими руками положила его на стол, помнила, как краем глаза видела потёртую тёмно-синюю обложку, помнила, как пальцы задержались на ней на секунду дольше, чем нужно.

Стол был пуст.

Я резко нагнулась посмотреть, не упал ли он?

Ничего.

Я почувствовала, что не доверяю себе. А вдруг мне показалось, что я его туда положила? Но на самом деле я сунула его под учебники? Я сдёрнула стопку учебников. Новые, тяжёлые, с золотым тиснением на корешках. Под ними — только голая столешница.

Сердце сделало странный кувырок — не упало, нет. Оно словно зацепилось за что-то внутри и повисло, дёргаясь, как пойманная на крючок рыба.

Нет.

Нет.

Нет.

Я бросилась к чемодану. Крышка откинулась с глухим стуком, и я начала выворачивать его наизнанку, швыряя вещи прямо на кровать — не складывая, не разбирая, просто вытряхивая, как мусорное ведро.

Платье — шмяк. Учебники — глухой удар. Тетради, рассыпавшиеся веером. Запасные чулки, скатанные в тугой узел. Маленький мешочек с серебряной шпилькой, которую я нашла в шкафу.

Пусто.

Дневника не было.

Я рванула к столу. Дёрнула верхний ящик — он выехал с тихим стоном, и я заглянула внутрь, почти ожидая увидеть там потёртую синюю обложку, прижавшуюся к стенке, как испуганный зверёк.

Ничего. Только