Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

Я почувствовала, как внутри, там, где пульсировала магическая связь, что-то болезненно и резко оборвалось.

Совсем недавно он защищал меня перед магистром Ронном. Совсем недавно его теплая, живая рука сжимала мою в пыльной аудитории. Совсем недавно мне показалось… Я даже сама не знала, что именно мне тогда показалось. Но сейчас это хрупкое, обманчивое ощущение рассыпалось в прах, оставив после себя лишь горький привкус разочарования на языке.

— Не стану, — резко произнесла я. Голос прозвучал глухо, но твердо.

Виерис медленно поднял бровь, и в этом движении было столько высокомерного удивления, что меня передернуло.

— Что?

— Не стану бросать его в огонь. — Я крепче прижала дневник к груди, чувствуя шершавую текстуру обложки через тонкую ткань рубашки. — Она просила отдать его вам!

— Она не могла просить тебя лично! Она мертва.

— Именно поэтому!

Мой голос сорвался, превратившись в хриплый, рваный крик, эхом отскочивший от сводов коридора.

Я сама не поняла, почему вдруг закричала. Почему не остановилась, не опустила голову, не испугалась.

Наверное, потому что устала.

Устала бояться каждого его шага. Устала терпеть его ледяное равнодушие. Устала быть всего лишь расходным материалом, живым щитом, который можно заменить, как сломанный артефакт.

— Она умерла! — произнесла я дрожащим голосом, и предательская влага обожгла глаза. — А вы говорите о человеке, словно речь идет о старой, ненужной тетради!

— Тогда давай сюда, — голос принца стал жестче, в нем зазвенела опасная, низкая вибрация. — Я сам брошу его в огонь.

Я отшатнулась. Инстинктивно, всем телом. Словно защищала не бездушный предмет, а самого человека, чья жизнь оборвалась в этой проклятой башне.

— Не позволю. Это — память! Это… это важно!

— Не позволишь? — В тоне Виериса прозвучала леденящая насмешка.

— Нет. — Я прижала дневник еще сильнее, чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь тупой болью в ребрах. — Может быть, для вас она ничего не значила. Может быть, вы даже имени ее не помните. Но для меня это важно. Я не знала ее. Но для меня она была человеком. Не вещью. Не расходником. Не очередной строчкой в бездушном отчете Академии. Не очередной фамильяркой принца!

Я резко развернулась к двери, чувствуя, как внутри закипает темная, едкая злость.

— Все мы для вас расходники. Вам плевать, живы мы или нет! Вы заведете новых! Умрут новые, вы найдете еще новых! Мы для вас ничего не значим!

После моих отчаянных, пропитанных болью слов воцарилась тишина. Страшная. Звенящая, наполненная лишь шумом дождя и моим собственным сбивчивым дыханием. Я чувствовала его взгляд, физически ощущала тяжесть этого взгляда, но уже не могла остановиться.

— А я поверила на мгновение… — Голос дрогнул, предавая меня в самый неподходящий момент. Черт бы его побрал. Почему мне вообще больно? Почему меня волнует его мнение? Почему я позволяю ему иметь надо мной такую власть?

Я обернулась, глядя ему прямо в лицо.

— Я поверила на мгновение, что под этой красивой, безупречной маской есть человек. Душа! Настоящая!

Молчание. И я понимала, что его молчание — затишье перед бурей.

— Но там никого нет. За этой красивой оболочкой нет души! — прошептала я, с нажимом закусывая губу. Либо, чтобы остановить себя. Либо, чтобы внутри не было настолько обжигающе больно.

Я сжала холодную латунную ручку двери.

— Но, отдать вам должное, мы отлично умеем изображать душу, ваше высочество.

За спиной раздался опасно тихий голос. Настолько тихий, что он прозвучал громче любого крика.

— Что ты только что сказала?

По позвоночнику пробежал ледяной холод, заставивший сжаться каждый мускул. Но я уже не могла отступить. Я была загнана в угол, и единственное, что мне оставалось, — это кусаться.

— Вы все прекрасно слышали, ваше высочество.

— Повтори.

Его голос стал еще тише. И мне стало страшно настолько, что ноги словно надломились. Но я удержалась на них каким-то немыслимым чудом.

Я медленно повернулась. И замерла.

Его глаза горели. Буквально. Привычная, холодная фиалковая радужка исчезла, растворившись в золотистой, хищной, нечеловеческой глубине. Зрачок сузился, вытягиваясь в тонкую, вертикальную щель.

Дракон. Настоящий, первобытный дракон, вырвавшийся на поверхность.

Я никогда еще не видела его таким. Никогда. Это был не студент, не наследник престола. Это была стихия, готовая сжечь все на своем пути. Чудовище древности, о которых нам рассказывали на лекциях. Без сердца, без милосердия и без пощады.

— Я сказала, что души у вас нет, — выдохнула я, и воздух в легких внезапно стал разреженным.

Мой голос прозвучал сипло. Но я вложила в эти слова всю гордость. Я отвернулась, чтобы скрыть подступившие слезы обиды. Но обижалась не на него. Я обижалась на себя. За то, что на какую-то сотую долю секунды поверила в то, что в нем есть человечность.

Нет, я не стала оправдываться, пытаться сгладить. Я сказала, как есть.

В следующее мгновение мир качнулся. Я даже не успела понять, что произошло, не успела моргнуть. Только почувствовала, как сильная, неумолимая рука схватила меня за запястье. Дневник едва не выскользнул из онемевших пальцев.

Меня резко развернули к себе, заставляя силой смотреть в глаза.

Шаг. Еще шаг.

Моя спина с глухим стуком ударилась о холодную каменную стену. Воздух мгновенно выбило из легких. Я судорожно, жадно вдохнула, но вместо кислорода в грудь ворвался его запах.

Виерис стоял совсем близко. Слишком близко. Его тело почти касалось моего, излучая жар, который болезненно контрастировал с ледяной стеной за моей спиной. Одна его рука упиралась в камень прямо возле моей головы, блокируя любой путь к отступлению. Вторая все еще сжимала мое запястье, и я чувствовала, как его пульс бьется в унисон с моим собственным, только быстрее в десятки раз.

Я слышала собственное сердце, грохочущее в ушах, как барабан. И почему-то не могла отвести взгляд от его лица. Ни на секунду. Я смотрела в эти черные, вертикальные зрачки и видела в них собственное отражение: маленькую, испуганную, но не сдающуюся.

Он склонился ко мне. На мгновенье мы были так близко, что прядь его светлых волос коснулась моего плеча.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — проговорил он. Голос прозвучал низко, хрипло, с придыханием, словно каждое слово давалось ему с нечеловеческим трудом, вырываясь из самой глубины.

— Тогда расскажите, — выпалила я. Я сама не поняла, зачем это сказала. Говорить такое ему сейчас — это было равносильно самоубийству.

Фиалковые драконьи глаза вспыхнули ярким гневом, который обжег мне кожу. Он подался вперед. Еще ближе. Еще опаснее. Казалось, что мы почти соприкоснулись телами.