Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

Стальные перчатки прогремели о парту, когда их сняли. Следом на парту легли шлемы.

Один из них, с перебитым носом, осторожно, двумя пальцами в кожаных перчатках, взял перо. Он держал его так, словно за время службы разучился писать.

Второй, со шрамом на бритой голове, похожей на ветку дерева, придвинул к себе чистый лист бумаги и посмотрел на толстый том Кодекса с таким выражением лица, какое бывает у солдата, читающего боевой приказ, написанный на мертвом языке.

Я смотрела на них. На широкие спины в латах, на напряженные плечи. И, кажется, впервые за этот бесконечный, выматывающий день почувствовала желание рассмеяться.

Не от радости. Не от облегчения.

От полного, абсурдного, головокружительного безумия происходящего. Смех подкатывал к горлу острым, колючим комом, угрожая вырваться наружу истерическим визгом.

Лицо магистра Ронна стало пепельно-серым. Казалось, кровь отлила от него мгновенно, оставив кожу похожей на старый пергамент.

— Ваше высочество, — произнес он сдавленно, и голос его дрогнул, предательски срываясь на фальцет. — При всем моем глубочайшем уважении… это невозможно.

— Почему?

Вопрос прозвучал спокойно. Даже лениво. Будто Виерис спрашивал о каком-то пустяке?

Но Ронн вздрогнул так резко, будто ему отвесили пощечину. Его руки, лежавшие на кафедре, сжались в кулаки, побелевшие костяшки выдавали напряжение.

— Наказание назначено студентке Торос, — пробормотал магистр, цепляясь за бюрократию, как утопающий за соломинку. — Это дисциплинарная мера. Личная.

— Наказание заключается в переписывании текста, — произнес Виерис, и в его тоне появилась стальная нотка, режущая воздух. — Текст будет переписан. Буква в букву. Строка в строку. Цель достигнута.

— Но смысл наказания… — начал было Ронн, но осекся.

— В чем?

Виерис чуть склонил голову набок. Белые пряди скользнули по плечу. Он смотрел на магистра с тем самым пугающим, хищным любопытством, с каким ребенок рассматривает жука, которого собирается раздавить.

Магистр сглотнул. Я увидела, как судорожно дернулся его кадык. Пот выступил у него на лысом черепе крупными блестящими каплями.

— В… в воспитании дисциплины. В усвоении иерархии.

— Дисциплину у моей фамильярки я воспитаю сам, — произнес Виерис.

Слова прозвучали ровно. Без тепла. Без ласки. Абсолютно буднично.

Но у меня почему-то перехватило дыхание. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить.

Моей.

Это слово снова ударило меня. Только теперь не так, как в кабинете ректора. Тогда оно показалось мне унизительным, позорным, режущим слух.

Сейчас оно прозвучало иначе. Как щит. Очень странный. Холодный. Опасный. Но щитом, который закрыл меня от удара.

— В уважении к Кодексу! — быстро добавил Ронн, чувствуя, что почва уходит из-под ног. — Студентка Торос позволила себе сомневаться в священных основах фамильярной службы. Она подвергла сомнению саму суть нашего устройства!

Виерис медленно перевел взгляд на толстый том Кодекса, лежащий на моей парте. Он посмотрел на него так, словно это была не священная книга, а просто набор бумаги и чернил.

— В этом Кодексе много спорных формулировок, — заметил он задумчиво.

Ронн открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Но звука не последовало. Потому что возразить наследнику престола, намекнув, что священный текст может быть ошибочным или несовершенным, он явно не решился. Это было бы равносильно государственной измене.

— Кроме того, — продолжил Виерис, и его голос стал тише, но от этого еще опаснее, — я не давал разрешения задерживать моего фамильяра после окончания учебных часов.

— Ваше высочество, преподаватель имеет право назначать дополнительные взыскания… — начал Ронн, но голос его звучал все слабее.

— Студентам, — перебил его принц.

— Да.

— Лиада Торос больше не просто студентка.

Пауза. Тонкая. Натянутая, как тетива лука перед выстрелом.

— Она связана со мной. Магически. Физически. Жизненно.

Я сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край парты. Даже дышать боялась, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину.

— Любое ее истощение отражается на качестве моей учебы, — произнес Виерис, перечисляя факты с пугающей точностью. — А если мне понадобится для занятий ее физический или магический резерв, а она измотана вашим… чистописанием? Кто за это будет отвечать? К тому же вы, согласно уставу Академии, обязаны были уведомить меня о задержании моей фамильярки. Но вы не потрудились это сделать. Тем самым лично нарушили устав Академии. Вы ставите под угрозу безопасность короны своим самоуправством, магистр?

Он говорил так спокойно, так логично, что у меня по коже побежали мурашки. Не потому что он защищал меня из жалости. Не потому что ему было меня жаль.

А потому что он уничтожил Ронна его же собственным языком. Не эмоциями. Не гневом. А сухими, безжалостными правилами. Бюрократией, возведенной в абсолют.

Ронн побледнел окончательно. Его губы тряслись.

— Я… я, конечно, был осведомлен, что требуется отдельное уведомление для… для таких случаев, — пролепетал он. — Но я… Я замотался… Знаете, как это бывает?

— Значит, вы плохо помните устав Академии, — отрезал Виерис. — Не мешало бы вам обновить знания Устава, не так ли?

Он отвернулся в коридор.

— Принесите из моей комнаты Устав Академии.

Кто-то, кого я не видела, тут же отрапортовал: «Есть!». И до меня донеслись удаляющиеся шаги.

Через десять минут вошел еще один стражник. Он держал в руках настолько толстую книгу, что если такая свалится на тебя с полки, то оставит мокрое место.

— Господин преподаватель забыл устав Академии. Поэтому пусть берет перо и бумагу и начинает его переписывать. Перепишите раздел о правах и обязанностях преподавателей.

Я застыла на месте. По сравнению с тем, что давал мне переписывать Ронн, устав казался монстром.

Гвардейцы уже начали писать.

Один старательно выводил буквы с таким сосредоточенным, напряженным видом, словно от качества его почерка зависела оборона столицы. Перо скрипело по бумаге, оставляя жирные, неуверенные следы.

Второй работал быстрее, но периодически сверялся с текстом оригинала, морщась на каждую сложную формулировку, словно пытался расшифровать шифр врага.

Картина была настолько невероятной, что я снова едва не рассмеялась. Смех подступил к горлу горячей волной.

И тут же я закашлялась, потому что смех застрял где-то в трахее, превратившись в болезненный спазм. Глаза наполнились слезами.

Ронн сглотнул и сел за парту. Он взял листок, обмакнул перо в чернильницу и открыл устав на первой странице.

Виерис посмотрел на меня.

Впервые за все время — прямо. В упор.

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на моих руках.

— Встань, — приказал он.

Я моргнула, смахивая предательскую влагу с ресниц.

— Что?

— Ты возвращаешься в башню.

— Но… — начала я, глядя на недописанные страницы.

Он посмотрел на мои пальцы. На грязно-синие пятна чернил, въевшиеся в кожу. На опухшее, покрасневшее запястье. На стопку исписанных листов, которые дрожали в моих