Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

— Это не поддержка, — она посмотрела на пустую кафедру, где еще недавно возвышался магистр. — Это констатация факта.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри разливается странная, горькая теплота.

— Очень ободряющая констатация.

— Стараюсь, — бросила она через плечо, уже направляясь к двери. Но на пороге она вдруг остановилась и обернулась. — Зачем ты вообще полезла спорить? Ты же знала, чем это кончится.

Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они все еще слегка дрожали.

— Не знаю.

— Врешь, — отрезала Мира.

Я вздохнула, чувствуя, как тяжесть в груди становится невыносимой.

— Знаю. Просто… иногда мне кажется, что если все будут молчать, то однажды кто-нибудь начнет говорить, что фамильяров нужно кормить раз в неделю или бить палками для тренировки рефлексов, и все тоже будут молчать. И это станет нормой.

Мира задумалась. Ее взгляд стал жестким, как отполированный булыжник.

— Знаешь, что самое ужасное? — тихо спросила она.

— Что?

— Большинство действительно промолчит. Я, например, промолчу. Я просто не хочу усугублять положение.

После этого она ушла. Тяжелая дубовая дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком, отрезая меня от внешнего мира.

И я осталась одна.

Совсем одна. Только я. Кодекс. И вязкая, звенящая тишина, нарушаемая лишь монотонным барабаном дождя за узкими окнами-бойницами.

Я открыла первую страницу. Макнула стальное перо в чернильницу. И продолжила писать.

«Главная обязанность фамильяра — обеспечение безопасности хозяина».

Строчка легла ровно. Красиво. Аккуратно. Но стоило мне вывести последнюю букву, как перед глазами вспыхнула молния. Ослепительно-белая, рвущая сетчатку. Боль, разрывающая грудную клетку на части, запах озона и паленой плоти. Холодный, безжалостный каменный пол, в который я вжималась лицом. И спокойный, будничный голос ректора: «Связь работает».

Я стиснула зубы, заставляя руку не дрожать, и продолжила.

«Жизнь хозяина имеет абсолютный приоритет».

Фиалковые глаза. Белые, как первый снег, волосы. Невозмутимое, прекрасное лицо принца, нависающее надо мной. Он стоял и смотрел, как я корчусь в агонии вместо него, как из моего горла вырывается нечеловеческий крик. В его взгляде не было ни жалости, ни удовлетворения. Только ледяная, скучающая констатация факта. Я вывела последнюю букву этой строки чуть сильнее, чем нужно. Перо с противным скрежетом оставило глубокую борозду на бумаге, разбрызгав чернила.

Следующая строка.

«Фамильяр обязан беспрекословно выполнять распоряжения хозяина».

И в этот момент у меня в голове, словно наяву, прозвучал холодный, отстраненный голос Виериса снова прозвучал у меня в голове.

— Интересно, где она сейчас?

От удивления я резко встряхнула кистью руки. Капля черных чернил брызнула на край страницы, оставив уродливое, похожее на ожог пятно. Это было не просто раздражение хозяина. Это было похоже на беспокойство.

Это что-то новое. Голос звучал не в воспоминаниях, а как будто внутри меня. Тень внутри меня шевельнулась, словно ожила.

Глава 80

Глава 80

Мне показалось?

Я замерла, прислушиваясь к самой себе.

Внутри снова было тихо.

Видимо, показалось. Видимо, я все-таки придумала себе что-то в очередной раз. А ведь иногда мне так хочется придумать, что обо мне кто-то заботится. По-настоящему.

Я помотала головой и посмотрела на свою рукопись.

Следующий пункт.

«Хозяин вправе использовать магический резерв фамильяра в объеме, необходимом для выполнения своих обязанностей».

Безликий Рыцарь. Гулкий полигон. Бесконечная, изматывающая тренировка. И тот момент, когда мир просто выключился. Вакуумный провал внутрь, когда он вытягивал из меня силы, как воду из пересохшего колодца. Обморок. Темнота.

Я резко закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Кодекс словно издевался надо мной. Каждая строчка была не правилом, а триггером. Каждый пункт уже успел случиться в моей жизни, оставив шрамы на теле и в душе.

Прошло несколько часов. Свет за окнами начал тускнеть, окрашиваясь в грязно-серые, сумеречные тона. Дождь усилился, барабаня по стеклу так, словно кто-то снаружи отчаянно пытался достучаться, но безуспешно. Пальцы ныли, превращаясь в деревянные, непослушные колышки. Запястье горело огнем, отдавая тупой пульсацией в локоть. Чернильница, еще недавно полная, теперь отражала лишь тусклый блеск остатков жидкости на дне.

Я переписала уже больше половины раздела, когда скрип дверных петель прозвучал как выстрел.

Я подняла голову. На пороге стоял магистр Ронн.

Он вошел внутрь неторопливо, с плавной, хищной грацией человека, который пришел проверить, захлопнулась ли ловушка, и наслаждается видом попавшей в нее добычи.

— Еще не закончили? — его голос эхом отразился от каменных сводов.

— Нет, — мой голос прозвучал хрипло, как шуршание сухой листвы.

— Странно, — он подошел ближе, его тень накрыла мою парту.

Ронн посмотрел на аккуратную стопку исписанных листов, затем на мою руку, сжимающую перо так, что костяшки побелели.

— Я думал, дочь бунтовщика пишет быстрее. У вас с отцом, насколько я помню, есть чему поучиться в части… несгибаемости.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, сжалось в холодный, болезненный комок. Но я ничего не ответила. Я просто смотрела на него, не отводя взгляда, не давая ему удовольствия увидеть мою слабость.

Ронн усмехнулся. Уголок его губ дрогнул в самодовольной гримасе. Словно он добился именно того, на что рассчитывал.

— Продолжайте, студентка Торос.

Он развернулся и направился к двери. Но на пороге остановился. Не оборачиваясь, он бросил через плечо, и его слова упали в тишину, как тяжелые камни:

— Иногда полезно помнить свое место. Оно у вас, кажется, очень четко обозначено.

Дверь закрылась.

Я долго смотрела на гладкую деревянную поверхность, в которой, как в кривом зеркале, отражался мой собственный искаженный силуэт. Потом медленно опустила взгляд на Кодекс.

На очередную строчку.

На очередное правило.

На очередную, тщательно завуалированную ложь, на которой держался этот проклятый мир.

Я макнула перо в чернильницу. Скрежет стали о бумагу разорвал тишину.

Я продолжала писать. Потому что выбора у меня все равно не было. Но я клялась себе, что запомню каждое написанное слово. Что я все-таки выживу, добьюсь высот, приду в эту Академию, найду этого преподавателя. Пусть он смотрит на мое роскошное платье, пусть вдыхает запах дорогих духов. Он не будет помнить меня. Таких как я у него сотни.

Он тут же рассыпается в комплиментах: «Мадам, чем я могу вам помочь?», а я скажу ему про то, как сидела за этой партой и переписывала кодекс. За спор о том, может ли чего-то добиться фамильяр.

И вот тогда я посмотрю на его лицо.

Глава 81

Глава 81

Я продолжала писать.

Строчка за строчкой.

Буква за буквой.

Чернила на пальцах давно высохли, превратившись в грязно-синие, въевшиеся пятна, которые уже не оттирались.

Запястье ныло с такой тупой, монотонной болью, что