Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

— Белит… — в голосе принца прозвучала стальная нить предупреждения.

— Что?

Голос ворона звучал спокойно. Почти добродушно. И от этого контраста становилось только страшнее, холоднее.

— Фамильяр выполнила свою функцию.

Я почувствовала, как пальцы сами собой судорожно сжались на обложке дневника, оставляя на коже белые следы от ногтей. Сердце неприятно, болезненно кольнуло где-то под ребрами.

— Для этого они и существуют, — добавил ворон, и в его тоне не было ни капли сочувствия. Только констатация факта.

— Достаточно, — холодно, с леденящей властью произнес Виерис.

— Любопытно, — протянул Белит.

Снова тишина. Но теперь она была другой. Странной. Непонятной. Будто разговор, который я слышала, был лишь верхушкой айсберга, а между этими двумя существовал какой-то скрытый, древний смысл, который не предназначался ушам простой смертной.

— Мне снова кажется, что в коридоре кто-то есть, — послышался хриплый голос ворона.

Тишина в комнате заставила меня задержать дыхание.

— Нет там никого, — послышался голос принца.

Я медленно выпускала воздух из легких, чувствуя, как у меня на секунду закружилась голова.

— Может, ты проверишь? — спросил Белит. — Ты знаешь, как я не люблю, когда нас подслушивают, мальчик мой.

— Фамильярка спит. Я отдал приказ усилить охрану башни, — послышался ответ принца. — Так никого нет.

— Ты снова усилил охрану? — спросил ворон, а в его голосе слышались хриплые каркающие нотки.

— Да, — произнес принц.

— Это из-за новой фамильярки? — спросил ворон.

Принц ответил не сразу.

Я сделала шаг назад. Потом еще один. Очень осторожно. Очень тихо, стараясь не дышать.

Я прижала дневник к груди, словно он мог защитить меня от яда, просачивающегося сквозь щель в двери.

Нет.

Сейчас явно был не лучший момент. И, возможно, не лучший способ выполнить эту просьбу.

Я бесшумно скользнула к своей двери, повернула холодную латунную ручку и протиснулась внутрь. Закрыла ее за собой так тихо, как только могла.

И только тогда, в безопасности своей комнаты, позволила себе выдохнуть. Длинный, дрожащий выдох, который не принес облегчения.

Дневник всё еще лежал у меня в руках.

Тяжелый.

Теплый.

Словно живой. Будто в нем все еще хранилась частичка чужой души.

Я посмотрела на потертое кожаное переплетение в тусклом свете и с горькой ясностью осознала: выполнить последнюю просьбу покойницы оказалось гораздо сложнее, чем я думала.

Глава 73

Глава 73

Уснуть мне все-таки удалось.

Ненадолго.

И исключительно потому, что под утро организм решил, что даже тревога, магическое истощение и чувство долга не стоят того, чтобы окончательно свести меня с ума. Тело просто отключилось, словно кто-то щелкнул выключателем, оставив меня в тяжелой, вязкой темноте без сновидений.

Проснулась я разбитой.

Голова гудела, тяжелая и ватная, словно магический резерв выкачали не до конца, оставив на дне густой, ядовитый осадок.

Шея ныла, а в висках пульсировала тупая боль — эхо вчерашнего унижения на полигоне, когда он забирал мои силы. На языке остался мерзкий, металлический привкус горечи.

А дневник по-прежнему лежал на столе.

Я посмотрела на него с ненавистью, приподнимаясь на локтях.

Он выглядел совершенно безобидно. Потертая темно-синяя кожаная обложка, пожелтевшие страницы, скромный уголок, загнутый невидимой рукой мертвой девушки.

Именно так обычно выглядят вещи, способные испортить человеку жизнь и настроение. Сначала они кажутся спасением, тайной или утешением, а потом затягивают петлю на шее так туго, что воздуха начинает не хватать.

— Доброе утро и тебе тоже, — буркнула я дневнику, спуская босые ноги на холодный, безжалостный камень пола.

Дневник промолчал.

Это раздражало еще сильнее.

Я быстро привела себя в порядок, старательно избегая смотреть в огромное зеркало у шкафа. Натянула новую форму. Золотые пуговицы на воротнике слегка давили на сонную артерию, напоминая о невидимом ошейнике. Я взяла находку под мышку. Кожа обложки была прохладной и шершавой, обжигающей пальцы.

Все.

Сегодня я от него избавлюсь.

Отдам принцу. Пусть сам разбирается с призраками своих бывших фамильяров, с чужой любовью, которая пахнет безумием. С меня хватит. Я не собираюсь становиться следующей главой в этой трагедии и умирать от неразделенной страсти к ледяному монстру.

Я решительно открыла дверь, готовая к бою.

И едва не столкнулась с дворцовым камергером.

Я резко отшатнулась, инстинктивно прижимая дневник к груди, словно его кто-то пытается отобрать.

Высокий, неестественно прямой мужчина в темно-синем, расшитом серебром мундире стоял посреди коридора восточной башни. Вдоль стен, вытянувшись в струну, замерли двое королевских гвардейцев в тяжелых латных доспехах с гравировкой драконьих чешуек. Их лица были скрыты забралами, но я чувствовала их напряжение. Они стояли так тихо, что, казалось, забыли дышать.

Дверь в покои принца была распахнута настежь.

Внутри, в полумраке, мелькали слуги в серых ливреях, приводя принца в идеальный порядок.

— Его величество желает видеть вас немедленно, ваше высочество, — донесся до меня официальный, слегка дрожащий голос камергера. Он говорил в пространство, не смея повысить голос, но и не решаясь переступить порог без приглашения.

Я замерла, прячась за косяком своей двери.

— По какому поводу? — раздался спокойный, ледяной голос Виериса. Он звучал так буднично, словно речь шла не о приказе императора, а о погоде за окном.

Я услышала тихое, утробное фырканье Белита. Ворон сидел на спинке кресла у окна и лениво перебирал когтями по бархату.

— Его величество был впечатлен вашим выступлением на вчерашнем поединке, — камергер сглотнул, и я почти физически почувствовала, как по его виску стекает капля холодного пота. — Император узнал об уроке… манер, который вы преподали герцогу Вальмору. Его величество желает лично выразить вам свое восхищение и обсудить эту блестящую победу, которой безмерно гордиться. Одолеть в поединке сына одного из генералов — это повод для гордости, ваше высочество!

Несколько слуг заметно вытянулись, опустив глаза в пол. Даже гвардейцы, те, что стояли как изваяния, едва заметно переглянулись, и в их взглядах читался неподдельный ужас.

Похвала императора дорого стоила. Особенно публичная. Особенно если речь шла о наследнике.

В столице шептались, что император не терпит слабости, но еще больше он не терпит тех, кто затмевает его власть. Выступление Виериса, его жестокость и унижение сына генерала — это был не просто студенческий конфликт. Это была демонстрация силы. Император вызывал его на ковер не для того, чтобы погладить по голове.

Я невольно представила Ардена.

Его разбитое лицо.

Размазанную по губам помаду.

Ядовито-алую кляксу на груди, поверх герцогского герба.

И невольно усмехнулась.

Да.

Наверное, об этом сегодня действительно говорит вся Академия. И не только Академия. Боюсь даже представить, что высказал генерал Арден своему сыну за накрашенные губы.

В этот момент в дверях появился сам Виерис.