Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

очищая путь. А сейчас он молча следовал за мной, совершенно бесшумный, холодный, внимательный. От этой инверсии ролей тишина между нами становилась напряженной.

Зачем ему это окно? Я не знала ответ на этот вопрос.

— И часто ты рисуешь на лекциях? — спросил он вдруг. Его голос эхом отразился от каменных сводов.

— Постоянно, — мрачно отозвалась я.

— Вместо того чтобы слушать и запоминать? — в его голосе звучал приговор: «Неуч! Тупица! Сидит, окошечки рисует вместо того, чтобы учиться!».

— Вместе с тем, чтобы слушать, — поправила его я.

— Какая связь между окнами и запоминанием боевых формул?

— Никакой, — задумалась я на секунду, прежде чем ответить.

— Тогда зачем?

Я пожала плечами, не оборачиваясь, чувствуя его взгляд на своей спине.

— Когда рука занята, голова слушает лучше. Я так лучше запоминаю. И вообще, какая вам разница, как я провожу свободное время своей несвободной жизни?

Он молчал несколько шагов.

— Странный способ.

— У вас тоже странный способ отдыха, — парировала я, вспоминая изнурительную связку. Шаг, поворот, удар.

— Я не отдыхаю.

— Заметно.

Я вдруг поняла это только сейчас. Белита с ним не было. Ни шороха крыльев, ни черного силуэта на плече, ни маслянистого взгляда, сверлящего затылок. Почему-то без ворона рядом Виерис казался менее завершенным. Словно из идеальной, пугающей картины убрали важную, зловещую деталь, и композиция стала неправильной, почти… уязвимой.

— А людей ты умеешь рисовать? — спросил он.

Я споткнулась на ровном месте, едва не сбившись с шага.

— Что? Хотите, чтобы я нарисовала ваш портрет? — спросила я с усмешкой.

— Ты не ответила на поставленный вопрос, — прозвучал голос за спиной.

— Нет. Не умею. Я умею рисовать только окна, — ответила я, понимая, что это самый странный и глупый разговор в моей жизни.

— Почему?

Глава 66

Глава 66

— Потому что люди двигаются, — ответила я, и в моем голосе прозвучала горечь, которую я не смогла скрыть. — Они меняются. А окно — оно вот оно. Оно не дышит, не шевелится, не моргает.

— Окна тоже меняются, — тихо возразил он.

Я нахмурилась, останавливаясь и оборачиваясь к нему.

— Окна стоят на месте.

— Свет меняется. Дождь. Тень. Витражи. Даже угол, под которым ты смотришь, меняет их суть, — сказал он, и в его тоне прозвучала странная, пугающая серьезность.

Почему-то эта фраза прозвучала слишком глубоко. Слишком лично.

— Вы сейчас спорите со мной о душе окна, ваше высочество? — спросила я, понимая, что ночная прогулка в мои планы не входила.

— Я спорю с тобой о неточности рисунка, — холодно отрезал он, возвращая себе маску безразличия.

— И что ж вас так зацепило в этой неточности? — спросила я.

— Я считаю, что если ты за что-то берешься, ты должна довести дело до идеала, — заметил Виерис. — Совершенствоваться в этом постоянно.

— А мне не нравится, когда все идеально, — честно призналась я. — Мне нравится жизнь. Ассиметрия. Какие-то уникальные черты. Идеал кажется холодным, пустым и недостижимым. Универсальным. Я такое не люблю.

Мы спустились на два этажа ниже, прошли пустую галерею с портретами бывших магистров, чьи нарисованные глаза, казалось, следили за нами с осуждением, и свернули в боковой коридор, ведущий к старым аудиториям восточного крыла.

Здесь было темнее. Камень на стенах казался старше, грубее, будто эта часть Академии помнила времена, о которых остальные здания предпочитали молчать. Светильники горели редкими синеватыми огнями, мерцая, как умирающие звезды. В окнах отражались только дождь и черная, непроглядная ночь.

— Здесь, — сказала я, останавливаясь.

Виерис остановился рядом. Перед нами была массивная дубовая дверь в старую аудиторию истории архитектуры магических укреплений. Ею почти не пользовались. Занятия давно перенесли в новое крыло, а здесь иногда проходили лекции у преподавателей-пенсионеров, которым не хватило нормальных кабинетов.

Я толкнула дверь. Она поддалась с тихим, протяжным, жалобным скрипом, нарушая вековой покой.

Внутри пахло пылью, холодным камнем и старым, сухим пергаментом. Лунного света почти не было. Только серый, дождливый отблеск пробивался сквозь высокие окна, превращая ряды пустых парт в темные, вытянутые силуэты, похожие на надгробия.

Я подняла руку и указала на дальнюю стену, где тьма сгущалась особенно густо.

— Прошу. Это то самое окно. Дорогое окно, это тот самый принц, который усомнился в твоем существовании. Приятно познакомиться.

Глава 67

Глава 67

Виерис вошел следом. Его шаги были абсолютно бесшумными. Он подошел ближе и замер.

Окно действительно было там.

Высокое. Стрельчатое. Невозможное.

Каменные линии уходили под странными, почти неправильными углами, бросая вызов гравитации и логике. Верхняя розетка была смещена в сторону. Тонкие переплеты сходились несимметрично, будто кто-то строил его не по чертежу, а по бредовому сну. И все же окно стояло. Держалось. Жило вопреки всем законам физики и магии.

По стеклам стекал дождь, и из-за этого казалось, будто витраж плачет темными, мерцающими слезами, искажая и без того безумную геометрию.

Я сложила руки на груди, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и холод.

Я смотрела на его профиль, ожидая насмешки, признания ошибки или хотя бы удивления.

— Ну? — бросила я в тишину. — Что вы скажете теперь, ваше высочество?

— Видите? — победно произнесла я, ткнув пальцем в сторону высокой арки. — Я же говорила!

Мой голос эхом отскочил от каменных сводов, разбивая вековую тишину аудитории. В луче тусклого лунного света, пробивавшегося сквозь тучи, в воздухе лениво кружилась пыльная взвесь.

Окно действительно было здесь. Живое, осязаемое, вопреки всем его доводам о гравитации и здравом смысле.

Виерис медленно поднял голову.

Некоторое время он молча рассматривал высокий стрельчатый проем. Его взгляд, острый и цепкий, скользил по грубой каменной кладке, вычерчивал сложный, почти хаотичный узор свинцовых переплетов, задерживаясь на витражной розетке над аркой. Он изучал его с пугающей, дотошной внимательностью.

Потом он перевел взгляд на мой конспект, зажатый в его руке.

Потом снова на окно.

— Хм, — произнес он наконец. Звук был тихим, почти невесомым.

— Вот именно, — заметила я, чувствуя, как внутри расправляет крылья мелкое, едкое торжество. Мне хотелось, чтобы он ошибся. Хотя бы в чем-то одном.

— Перспектива на рисунке все равно нарушена, — спокойно констатировал он, не отрывая взгляда от стекла, по которому ползли косые струи дождя.

— Не нарушена, — возразила я, упрямо вздернув подбородок.

— Нарушена, — его тон не изменился ни на йоту, но в нем появилась та самая стальная нотка: «Не спорь со мной!».

— Не нарушена! — почти выкрикнула я, и эхо снова метнулось под потолком, словно смеясь над моей дерзостью.

Виерис едва заметно усмехнулся. Уголок его губ дрогнул, и это мимолетное движение было таким живым, таким нехарактерным