Смеющаяся Река - Людмила Семенова

— Что это с ней? — прошептала ошеломленная Кайса, вцепившись в руку Шихана.

— Не знаю, — настороженно произнес парень и его ноздри чуть расширились, будто он учуял что-то дурное и опасное. Кайсе вдруг захотелось плакать, как в тот день, когда онемела Тарья, и чувство вины и тревоги за подругу снова обожгло изнутри. Только она больше не была маленькой девочкой, статус взрослого духа-хранителя не позволял давать слабину. И тем более не хотелось, чтобы Шихан видел ее такой.

Сэйд вела Гленна за руку почти на ощупь, к тому самому оврагу, о котором говорил Водяной Змей. Ливень все больше бесновался и земля под ногами превращалась в грязевые потоки. Гленн перестал ощущать тяжесть намокших ботинок, пальцы на руках тоже стали коченеть, а Сэйд все было нипочем — она-то знала, чего хотела. Ее босые ноги ловко скользили по грязи, глаза ничего не упускали сквозь дождевое марево, а волю не подтачивал страх, в отличие от него. Но сейчас это не задевало Гленна: все они были заложниками одной ночи и скорее могли надеяться на везение, чем на природные преимущества.

Наконец лесовица остановилась и крикнула сквозь шум дождя:

— Дальше ты пойдешь сам! Я открыла тебе путь своей энергией, — она показала легкий магический огонек, исходящий от ее правой руки. — И помни о том, что ты мне обещал!

— А как там вести себя? — вдруг растерялся парень.

— Самое время спросить! — жутко усмехнулась Сэйд. — Ты хотел увидеть Другой Лес, верно? Теперь ты его увидишь, но мы не обсуждали, вернешься ли ты оттуда живым! Если тебе повезет — в следующий раз будь осмотрительнее в своих запросах!

Она растворилась в воздухе и только девичий смех пронесся над пустошью. Гленн яростно сплюнул и хлестнул себя по колену — ну как можно было забыть, что при договоре с нечистью всегда остаешься в проигрыше? Если только ты не такой, как этот Лахтинен…

Однако дождь начал слабеть и впереди хотя бы прояснилась дорога. Гленн шагнул к оврагу и с изумлением увидел, что за ним был не пустынный берег реки, а земля, покрытая инеем, под которым угадывались кочки, еловые иглы, шишки, заброшенные муравейники. Порой мелькали кровавыми каплями ягоды рябины.

Лучи холодного солнца просвечивали среди деревьев, подернутых каким-то серым налетом, словно паутиной. Ни листьев, ни почек на них не было, зато виднелись застывшие фигурки животных и птиц в таком же серовато-белесом инее. И даже клейкие круги паутины, в которых завязли высохшие крылья мотыльков и пустые хитиновые панцири.

На миг Гленн вспомнил, что много лет назад на Питер обрушился аномальный мороз, унесший много жизней. Другой Лес будто остался с тех времен, так и не оправившись от снежного анабиоза, как горький мемориал людских страхов, упадка и колдовской гордыни.

И с каждым шагом ему действительно становилось холоднее, а моросящий дождь превращался в хлопья снега. В звенящей тишине порой раздавались птичьи трели, треск ветвей и даже обрывки человеческой речи. Но мгновенно затихали, не оставив даже эха.

Однако Гленн упрямо шел дальше на чистом адреналине. Вместе с холодом его сковывало безразличие к собственному комфорту, в котором единственной яркой точкой оставался загадочный «источник энергии». Деревья становились все гуще, их ветви переплетались над головой и лес погружался в зимний сумрак. Наконец Гленн продрался сквозь чащу и оказался на поляне, где возвышалось древнее искореженное дерево. Налет на нем искрился подобно серебряной пыли, как и мерзлая земля вокруг.

А к дереву был привязан бездыханный человек. Путы, сплетенные из той же серой изморози, охватывали руки и ноги мертвеца, голова была прижата к стволу и на лице застыла маска ужаса. Волосы превратились в сосульки, морозные паутинки затянули его пустые глазницы и раскрытый рот, кожа высохла и истончилась, словно из него вместе с душой вытянули и все органические соки.

Но еще больше Гленна ужаснула развороченная грудная клетка, из которой извлекли внутренности и забили пустоту снегом. Сердце, заточенное в глыбу льда, покоилось на деревянном алтаре, который охраняли две змеи с серебряной чешуей. А прямо из алтаря росла небольшая ель с насыщенно-зеленым хвойным нарядом — похоже, единственное живое дерево во всем этом пространстве. На ее коротких, но пышных ветвях красовались шишки алого и золотистого окраса.

У Гленна всплыли в памяти жуткие кельтские сказки о том, как в древности язычники украшали ель внутренностями людей и животных, окропляли ее иглы жертвенной кровью. Правда, там в роли мучениц чаще фигурировали невинные девы, а убитый при жизни явно был мужчиной, судя по ширине плеч, размерам кистей и босых ступней. Но распознать что-либо еще не представлялось возможным. Кто мог так изуродовать человека и обречь на столь мучительную смерть⁈

В детстве и юности Гленн не верил, что люди могут быть так жестоки, а повзрослев, уже мог поверить во все. Но и тогда не ожидал увидеть столь мерзкий обычай собственными глазами. Если бы Ключевские рассказали заранее, какие дела творятся на Смеющейся Реке, — вероятно, он бы мог отказаться от их предложения, несмотря на всю щедрость. А куда теперь отступать, да еще с сестрой⁈

Но затем произошло нечто, заставившее отвлечься от безобразного алтаря. Тишину нарушила музыка — настоящая, живая мелодия гитарных струн и еще какого-то инструмента. В ней ощущалась теплота жизни, такая странная и неуместная здесь, но в то же время обнадеживающая. Она напоминала, что жизнь и смерть всегда бродят рядом, но порой даже из Другого Леса еще можно отыскать выход.

Гленн, уже плохо соображая, пошел на этот звук, словно надеялся, что за поворотом ждет пробуждение — где угодно, да хоть в постылой избе, которую он делил с Шиханом, только не в этом заснеженном аду! Лишь бы кто-то убедил его, что это лишь кошмар, навеянный аурой Солнцестояния, а может, и чьими-то злыми чарами.

Тем временем чаща вновь сгущалась, он пробирался по узкой извилистой тропинке, которая уперлась в небольшой белый холм. Музыка явно доносилась именно оттуда, и Гленн стал осторожно карабкаться. Наконец, задрав голову, он разглядел несколько величественных сосен, под которыми ютился шалаш из веток. Гленн подтянулся еще выше и теперь видел, что в шалаше было несколько человек разного возраста, от старика до девочки-подростка. Но они совсем не походили на того несчастного с жертвенной поляны: их кожа была бледно-розовой