Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

сказала Ливия. — Обрадовать.— Кого?— Мою тётку.Бенедетта рассмеялась низко, хрипло.— Господи, дай мне дожить до этого.— Я тоже на это рассчитываю.У стола уже сидел Адриано. Перед ним лежали два письма, запечатанные для отправки, и короткий список, который он составлял почти без помарок — чётко, быстро, без лишних движений. На нём был тёмный камзол без плаща, волосы слегка влажные от дождя, а лицо — такое собранное, что у Ливии опять мелькнула дурацкая мысль: рядом с ним любые бумаги почему-то кажутся серьёзнее, чем есть.Это раздражало.И нравилось.Одинаково.— Вы снова не ели, — сказал он, поднимая на неё глаза.— Откуда вы знаете?— Вы с утра ходите так, будто готовы кусаться.— Это не признак голода. Это характер.— Нет. Это голодный характер.Ливия села напротив.На столе пахло тёплым хлебом, сыром, печёным луком и разбавленным вином. В очаге потрескивали дрова. За окном шумел мокрый город.— Какие у нас на сегодня беды? — спросила она.Адриано подвинул к ней список.— Сначала нотариус. Потом лавка арендатора — он должен передать ключи и расписаться в окончательном расчёте. После этого, если у вас ещё останутся силы, — визит к вашей тётке.Ливия надкусила хлеб и задумалась.— Почему это вы так вежливо сказали “если останутся силы”, а не “если вы никого не убьёте раньше”?— Потому что пытаюсь быть воспитанным.— Не идёт.— Я знаю.Она проглотила хлеб, взяла чашу с вином и посмотрела на него поверх края.— Вы же понимаете, что она попытается меня унизить.— Конечно.— И попытается говорить так, будто я до сих пор ребёнок.— Да.— И намекнёт, что монастырь сделал бы из меня женщину лучше, чем мир.— Почти наверняка.Ливия поставила чашу на стол.— И вы будете стоять рядом и делать это ваше лицо.— Какое?— С которым вы будто ничего не говорите, но человек уже чувствует себя виноватым.Уголок его рта дрогнул.— Это полезное лицо.— Опасное.— Для вашей тётки — да.— А для меня?Он несколько секунд смотрел на неё.— Для вас уже поздно бояться.Она улыбнулась.Медленно. Почти лениво.— Вот за это я вас и не выгоняю.Бенедетта громко стукнула ножом по доске.— Только не начинайте целоваться у меня над хлебом. Я женщина вдовая, но не глухая и не слепая.Ливия едва не поперхнулась.Адриано спокойно взял чашу с вином.— Вы очень прямолинейны, синьора Бенедетта.— На кухне и в жизни это полезно.— А мы, значит, недостаточно прямолинейны? — спросила Ливия.— Вы двое? — Бенедетта посмотрела на них так, будто перед ней сидели два особенно упрямых подростка, запершиеся в телах взрослых людей. — Вы оба делаете вид, что у вас только бумаги, море и наследство. Это уже даже не смешно.Ливия медленно повернулась к Адриано.— И почему мне кажется, что она на стороне правды?— Потому что вы умная, — сказал он.— Перестаньте.— Уже нет.И от этого короткого, почти небрежного обмена словами у неё под кожей снова разлилось то самое опасное, совсем не своевременное тепло.Она решительно встала.— Прекрасно. Пойдёмте к нотариусу, пока я не передумала быть благородной женщиной.Нотариус встретил их в том же доме, с тем же запахом сырой бумаги, чернил, старой пыли и чужих судеб, запечатанных воском.Сегодня у него было ещё мрачнее обычного. За окнами висел дождь. Света не хватало, и потому на столе горели две толстые свечи, от которых по стенам ползли тени.— Синьора ди Верделли, — сказал старик, когда Ливия вошла. — Синьор делла Ровере. Я ожидал вас.— Надеюсь, с хорошими новостями, — ответила Ливия, снимая перчатки.— Зависит от того, что вы считаете хорошим.— Если моя тётка расстроится — уже хорошо.Нотариус хмыкнул. Кажется, за последние дни он начал привыкать к ней настолько, что это даже перестало его удивлять.На столе лежали подготовленные бумаги: окончательный акт вступления в управление домом, извещение арендатору, копии по судам, письмо для городского сборщика пошлин и короткая бумага, которую нотариус подвинул к ней отдельно.— Это что? — спросила она.— Список движимого имущества, оставленного вашим отцом в городе помимо дома.Ливия замерла.— Помимо дома?— Да. Небольшой склад у восточных ворот. Не сам склад — доля в нём. И ещё доля в мастерской канатчика.Она медленно подняла глаза.— Вы раньше об этом не говорили.— Я не знал наверняка. Бумаги были в беспорядке.Адриано, стоявший у окна, повернул голову.В его лице тоже мелькнуло что-то удивлённое.— Канатчик? — переспросил он.— Ваш отец, синьора, был человеком не глупым, — ответил нотариус. — И понимал, что море приносит деньги не только тем, у кого суда.Ливия на секунду даже закрыла глаза.Ну конечно.Канаты.Склад.Суда.Дом.Если бы не тётка и не весь этот мир с его удобной любовью распоряжаться женщиной как имуществом, она уже могла бы жить здесь, считать свои доходы, ругаться с мастерами и ездить в Римини не как просительница, а как хозяйка.В груди поднялась не только злость.Жалость к той девочке, чьё тело она заняла.К прежней Ливии.Ту ведь всю эту жизнь даже не подпустили бы к правде.— Я хочу всё, — сказала она.Нотариус поднял бровь.— Простите?— Всё, что принадлежало моему отцу и было у меня отнято удобством чужих рук. Дом. Доходы. Доли. Записи. Долги. Всё.— Это может занять время.— У меня уже отняли достаточно времени.Старик посмотрел на неё внимательно. Потом медленно кивнул.— Хорошо. Тогда будем поднимать и это.— И быстро.— Вы не любите ждать.— Я слишком долго жила чужим ожиданием.Адриано ничего не сказал.Но Ливия, даже не глядя на него, почувствовала, как он опять смотрит тем самым своим взглядом — не просто внимательным, а уже слишком понимающим. От такого взгляда хотелось одновременно держать спину прямее и спрятаться.Она выбрала первое.Когда бумаги были подписаны и скреплены, нотариус отложил перо и спросил:— Вы навещаете вашу тётку сегодня?— Да.— Тогда возьмите копии с собой. Люди вроде неё любят забывать, что мир уже изменился.Ливия улыбнулась. Нехорошо.— О, она сегодня отлично вспомнит.Дом её тётки стоял в другой части города.Там улицы были чуть шире, дома — чище, окна — больше, а на дверях висели не простые железные кольца, а медные ручки. Здесь пахло не рыбой и ремеслом, а дорогим вином, уксусом, пряностями и тёплой шерстью хороших плащей. Улица была вымощена лучше. По ней ехали не телеги с солью, а носилки, на которых сидели женщины с такими лицами, будто жизнь обязана была быть мягкой.Ливии от этого места хотелось только одного — говорить громче и смеяться чаще.— Вы уже злитесь, — заметил Адриано, когда они остановились перед дверью.— Нет. Я просто чувствую запах самодовольства.— Очень точная формулировка.— Я стараюсь.Он посмотрел на неё.