Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

- Уходите! – нахмурилась она.

Он, словно обессилев, сел на диван и уронил голову на руки. Линда некоторое время молча смотрела на него, потом подошла и села рядом.

- Неужели вы всерьез думали, что я скажу «да»? – спросила она.

Он сидел, не поднимая глаз.

- Пауль, вы же стали мне другом. Мне тоже тяжело и грустно расставаться с вами. Вы столько сделали для меня… Вы спасли мне жизнь. И я не хочу, чтобы вы меня забыли, как Сюзанну. Я хочу, чтобы вы меня помнили. Такую, какая я сейчас… И я вас не забуду. Никогда!

- Я свинья,- пробормотал Пауль и сжал ладонями виски.- Какая же я свинья.

- А теперь уходите! Прошу вас.

- Простите меня, Линда. Простите, если можете.

Он молча надел шляпу и пальто и вышел. Линда заперла за ним дверь. Она старалась держаться спокойно, но губы прыгали от обиды. Как он посмел! Как посмел!

Она прошла в спальню. Из большого зеркала на нее смотрела гордая красивая женщина в вечернем платье. Тот единственный человек на свете еще никогда не видел ее такой. Линда потянула с кресла горжетку и укутала белоснежным мехом плечи.

«Где ты, Генрих? – прошептала она мысленно.- Почему не ты желал меня сейчас? Взгляни на меня. Посмотри, какое у меня платье, мех на плечах, как я красиво причесана… Где ты, Генрих? Где?»

Губы дрожали от обиды на Пауля, на себя, на свое одиночество. Было горько. За окном выл осенний ветер. Что же будет дальше? Завтра… через месяц…через год?

===

Был холодный ветреный день второго октября. Чайки носились над черной водой Стокгольмского порта. Перекликались гудками пароходы, баржи, транспорта. Провожать Пауля приехали Зиберт и Тирбах.

Офицер молчалив, под глазами темные круги. Линда зябко куталась в воротник пальто. Они стояли у трапа шведского парохода «Виестур». Мужчины курили, говорили о чем-то своем. И вот, наконец, звякнул колокол.

- Прощайте, друзья. Бог даст, еще увидимся.

- Прощай, Пауль.

- Линда…

Он задержал ее руку в своей. Они чуть отошли в сторону.

- Я виноват перед вами, Линда,- тихо сказал Дитрих.- Прошу вас, простите меня. Не держите зла.

- Я не сержусь, Пауль. Спасибо вам за все, за все.

- Что передать Генриху?

- Вы увидите его?

- Увижу. И вероятно, скоро.

- Скажите ему…- глаза Линды блеснули.- Скажите, что я… помню его. Помню и жду.

- Я передам,- кивнул офицер.- Я расскажу ему о вас. Вы чудная женщина и достойны счастья. Я никогда вас не забуду.

- Прощайте, Пауль.

Он наклонился и поцеловал ее руку.

- Прощайте, Линда. Свой долг перед Германией я исполню. Я знаю, что надо делать.

13.

Никогда еще зима не тянулась для Линды так долго и томительно. Проводив Пауля, она почувствовала себя очень одинокой. Пока офицер был в Стокгольме, она видела в нем какую-то связующую нить между собой и Генрихом, верилось, будто, и он, Генрих, где-то здесь, рядом. Но вот нет Пауля, и исчезло призрачное ощущение близости дорогого человека. Линда осталась одна в большом и чужом городе.

Чтобы не заскучать, она старалась ни минуты не сидеть без дела. По утрам в квартиру приходила Тереза, убирала комнаты ( так здесь было принято), что-то иногда готовила по просьбе Линды. Девушка помогала ей, протирала пыль или просто слушала бесхитростную болтовню словоохотливой женщины. Объяснялись они на шведско-немецком наречии, сначала понимали друг друга с трудом, но по мере того, как Линда овладевала шведским языком, их разговоры становились обоюдными.

Днем Линда часа три гуляла, причем прогулки старалась совершать в любую погоду. Она любила бродить по городу, слушать неторопливую шведскую речь. За несколько месяцев она хорошо изучила Стокгольм, побывала во всех музеях, осмотрела старинные церкви, парки. Первое время ей казалось странным видеть такую спокойную жизнь вокруг себя, где люди не думают о смерти, а живут простыми земными заботами. Даже в Берлине война чувствовалась на каждом шагу: патрули на улицах, очереди в магазинах, озабоченные лица женщин…

Обедала Линда в кафе напротив своего дома. Ей там нравилось, ее уже там знали, усаживали за любимый столик у окна и приветливо заворачивали что-нибудь на ужин.

После обеда шло изучение шведского. Линда занялась им очень основательно, учила слова, правила орфографии, писала, стараясь набить руку. Аннет Кагельман была довольна успехами своей ученицы. Вечером Линда растапливала камин в маленькой гостиной и устраивалась в кресле с книгой. В спальне было тоже тепло и уютно. А вот в холл-столовую Линда почти не заглядывала, там царил все тот же холодный блестящий порядок, что и в день приезда. Редких гостей она принимала в гостиной, где сервировала низенький столик у дивана, а когда заходила Аннет, обе женщины пили чай попросту, в теплой кухне.

Хоть Дитрих и познакомил Линду с некоторыми своими друзьями, девушка не находила в общении с ними удовольствия. Пожалуй, ей понравилась Ирэн, но ее Шерхольмен был далековато, поэтому Зиберты оказались единственными знакомыми в чужом городе. Совсем отказаться от встреч было невозможно, это значило бы остаться совершенно одной. Время от времени ей звонили Артур Зиберт или Сюзанна и вежливо приглашали на какие-то семейные праздники или вечеринки. Иногда Линда принимала приглашения, хоть и не очень любила этих людей, особенно Сюзанну, к которой относилась со скрытой неприязнью. Может быть, это было из-за Пауля, может, из-за высокопарных суждений, которые Линду раздражали. То, что Сюзанна давно носила шведскую фамилию Хольмгрен, не мешало ей с апломбом восклицать:

- Мы – немцы! Именно нам должна принадлежать Европа!

Да, все эти люди, много лет назад покинувшие свою страну, тихо грустили о ней, вспоминая родной Гамбург, но Сюзанна с особенной гордостью подчеркивала свое арийское происхождение. В такие минуты она казалась Линде воплощением Бригитты.

Правда, дальше этих высказываний дело не шло, и Линда иногда думала, что в иных условиях из этой напичканной нацистскими лозунгами особы вышла бы обыкновенная, добрая, хотя и вздорная женщина. Линда всегда поражалась бьющей в ней жизнерадостной энергии. Сюзанна никогда не скучала, до поздней ночи носилась по городу в шикарной спортивной машине, которую подарил ей Рудольф два года назад. Она вечно куда-то спешила, то на собрание общества благотворительности, то на премьеру, к портнихе, в парикмахерскую, то на какой-то званый ужин с очередной знаменитостью. Часто она устраивала вечеринки у себя и,