Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

- Тебе Леон, видно, много чего говорил,- пробасил отец.- Как еврея прятал – рассказывал?

- Не рассказывал. Сама догадывалась.

- А догадывалась, так радуйся, что в лагерь не отправили, а по военному трудному времени на фронт.

- Одно другого не лучше,- вздохнула г-жа Менсваль.

«Да,- подумала Линда о Аннет,- может, твой Леон коммунистом был, а ты и не знаешь.»

- Видать, споткнулись немцы о Сталинград,- продолжал г-н Менсваль.- Научились воевать в России. Это Гитлеру не Бельгия и не Польша.

- А ну как коммунисты весь мир потом завоюют? – простодушно спросила хозяйка.

- А коммунисты везде есть, не только в России,- сказала Линда.- У нас в Германии до поджога Рейхстага за них шесть миллионов голосовало. А это что-нибудь да значит.

Г-н Менсваль внимательно посмотрел на девушку, потом сказал:

- Да… Только где сейчас эти миллионы – в лагерях да на фронте. А у вас, барышня, воюет кто-нибудь? – обратился он к Линде совсем как Зиберт два часа назад.

А она, глядя в его глаза под нахмуренными бровями, вдруг почувствовала, что не может так же уклончиво ответить, как Зиберту. Но и правды сказать она не могла этому честному и умному человеку.

- Воюют… - прошептала она.

===

Когда через час Линда медленно шла домой, ее с особой остротой охватило то двойственное положение, в котором ей приходилось жить. Нигде она не могла быть собой, ленинградской девушкой, никому не могла гордо сказать, что у нее воюет с фашистами отец-комдив. Некому по-бабьи пожаловаться о смерти брата, о матери и бабушке в окруженном Ленинграде. Даже у Менсвалей, которые нравились ей, приходилось играть.

Короткий декабрьский день подходил к концу. Линда шла, закутавшись в воротник шубки, под ботиками поскрипывал снег. Завтра сочельник. А послезавтра надо ехать к Зибертам и представляться эдакой добропорядочной фройлейн. Актриса да и только!

Она подошла к дому, медленно поднялась в свою квартиру, в прихожей разделась, сунула ноги в домашние туфли и прошла в гостиную. Здесь было тепло и уютно. Линда убавила регулятор отопления и подошла к окну. Совсем темно. Сегодня с особой силой схватила сердце тоска. Что-то разбередило душу, а что, она сама не знала. Стало так жаль своей изломанной жизни, где каждое слово – ложь, где одиночество было ее уделом. Теперь она звалась другим именем, жила чьей-то чужой жизнью, среди людей, которые вряд ли могли ее понять. Даже Аннет, подружке, доброй и честной женщине, трудно было бы объяснить, на чьи деньги она живет в роскошной квартире и кого ждет уже почти полгода.

Разве расскажешь кому-нибудь про свои последние горькие месяцы жизни? Страшный лагерь, где женщины теряли человеческий облик… А потом Дюссельдорф, где она терпела ласки старого барона и делала так, чтобы он был доволен ею, потому что боялась Зосиной судьбы. Образы мужчин, обладавших ею, сливались в один, гадкий и мерзкий… И только Генрих своей любовью заставил ее поверить, что она женщина.

Какими словами передать ту ночь, когда она отдавалась старому Рутенбергу и думала только о том, чтобы это не услышал Генрих, оставшийся в коридоре за дверью. Они уже любили друг друга в ту страшную ночь! А утром еще хватило сил войти с гордо поднятой головой и грубо сказать: «Да! Все правда!»

Воспоминание это так больно резануло по сердцу, что из груди вырвался стон.

« Мой любимый! Сколько еще жить мне одной? Пять месяцев ничего о тебе не знаю. Мне плохо без тебя, плохо… плохо…»

Чувствуя, что разволновалась, Линда вошла в кухню, поставила на плиту кофейник. Она привыкла иногда подбадривать себя чашечкой крепкого кофе. Здесь же, у стола она села, смотря на веселый газовый огонек.

Генрих почему-то всегда помнился ей таким, каким она увидела его впервые, бледным, измученным после операций. Она постоянно думала о нем, мысленно поверяла ему свои думы. А еще она часто вспоминала свою жизнь, год за годом, как бы рассказывая ее далекому другу, и воспоминания эти были как забытая книга или прошедшее кино. Жила-была на свете девчонка Лилька… Был у нее отец – красный командир, красивая мама, брат. Когда-то жили они на заставе, отец приезжал домой на коне, сажал маленькую дочурку верхом. Лилька сначала боялась, плакала, а Алешка подсмеивался над ней, он тогда твердо решил стать кавалеристом. А когда в двадцать девятом семья переехала в Ленинград, а отец поступил в Академию, брат безумно полюбил море… Линда налила чашку горячего кофе, плеснула немного сливок и принялась пить маленькими глотками. Да, она любила вспоминать, но при этом никогда не думала о будущем, может быть, потому что боялась его. Ей хотелось верить, что приедет Генрих, и все будет хорошо. Как это « будет хорошо», она не знала. Да и кто это мог знать? Шла страшная война. Миллионы людей гибли на фронтах и под бомбами, умирали от голода, теряли своих близких. Что значила ее, Линды, судьба в этом огромном мире, ее счастье, ее любовь…

15.

Праздник в семействе Зибертов затянулся до поздней ночи. Утром все были в церкви, а ужин начался в восемь. На праздничном столе горели свечи в старинных канделябрах, у стены стояла великолепно украшенная рождественская елка, под ней стояли мешочки с подарками. Линда положила туда же и свой пакет с сувенирами.

Девушку усадили рядом с Артуром. Напротив сидела чета Хольмгрен, а сбоку – хозяева. Обслуживали гостей два вышколенных лакея, они неслышно обходили стол с закусками и вином. Обстановка была такой семейно-интимной, что Линда почувствовала себя неловко. Она терялась в догадках, зачем ее пригласили в этот тесный семейный круг, тем более, что Сюзанна явно не испытывала к новой соотечественнице теплых чувств.

Но к Линде на этот раз все были особенно внимательны, даже Сюзанна встретила ее очень дружелюбно. Артур, в парадном смокинге, был вежлив и предупредителен. Линда , встречаясь с его пристальным ласковым взглядом, чуть улыбалась в ответ. Она надела сегодня длинное черное платье с цветком на плече, которое очень любила. Волосы были завиты и убраны назад декоративными шпильками, на шее искрилась нитка жемчуга.

Сюзанна в длинной юбке и желтой гипюровой блузке, на груди старинный золотой медальон. Пышные волосы уложены в высокую прическу и заколоты красивым гребнем. Она, развеселившаяся шампанским, забавляла всех за столом, сначала сообщила