Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

- Вот как? Вы счастливица. Хорошая портниха для женщины – это нечто большее, чем с иронией думают мужчины.

- Мужчинам этого никогда не понять. Они могут иметь один парадный костюм и быть счастливыми. Да, Линда, вам не пишет Пауль?

- Нет, к сожалению, хотя он друг нашей семьи. Но я знаю, что он не любитель писем. А сейчас, вероятно, у него много работы.

- Наверное, это блестящий офицер. Он далеко пойдет, вы согласны со мной? А вы заметили, с вас не спускает глаз Артур. Вы совсем покорили его, Линда.

- Ну что вы говорите, Сюзанна! А Габриель? Он не свободен.

- Ах, как вы еще молоды, Линда. У мужчин нередко бывают шалости, которые потом забываются. Будем же снисходительны к ним. Ну посудите сами, что общего может быть у него с этой певичкой? Уверяю вас, там все давно кончено. Не стоит об этом думать.

Вошла хозяйка и пригласила всех к столу. Подали чай, пирожные, лимонад. Рудольф интересно рассказывал о последнем плавании. Потом Линда засобиралась домой, поблагодарив хозяев дома за приятный вечер.

- Артур проводит вас,- сказала г-жа Зиберт.- Надеемся, вы придете к нам на встречу Нового года.

- Благодарю,- Линда наклонила голову,- но я боюсь надоесть вам частыми визитами. К тому же, я приглашена к своей приятельнице. Мы вместе ехали из Штеттина. Бедняжка, у нее муж под Сталинградом…

- Боже мой! – воскликнула хозяйка.- Убит?

- Давно нет писем.

- Все в руках божьих,- вздохнула г-жа Зиберт, привлекла к себе Линду и коснулась губами ее лба.- Спокойной ночи, милая. Мы всегда рады вас видеть.

Был второй час ночи, когда Артур остановил свой «Крайслер» у дома Линды. Прощаясь, он взял руки девушки в свои и поднес к губам. Впервые она почувствовала его волнение в этих невинных поцелуях и недоуменно взглянула на него.

- Что с вами, Артур?

Он отпустил ее руки.

- Не сердитесь, Линда. Я ведь говорил, что вы пленили меня.

- Спокойной ночи,- насмешливо сказала она и скрылась в подъезде.

16.

Предпраздничные дни пролетели незаметно. Стояла хорошая ясная погода с мягким морозцем. Девушка много гуляла, по пути заходя в магазины, ей хотелось выбрать Аннет и ее родным новогодние подарки. Наконец, после двухдневных поисков она купила детям игрушки, несколько нарядных елочных украшений, Аннет – красивую нефритовую брошь, г-же Менсваль – шарф, хозяину дома – трубку черного дерева с инкрустацией, Марии с мужем – оригинальные сувениры. Она несла эти покупки домой и радовалась, как девочка, что доставит маленькое удовольствие этим приятным ей людям.

Когда Линда вошла в свой подъезд, из раскрытой двери привратницкой ее окликнула г-жа Расмуссен.

- Фрекен Эрлих! Зайдите на минуточку. Вам письмо из Германии.

- Письмо? Мне?

Женщины обменялись любезностями, поздравили друг друга с Рождеством и наступающим Новым годом, и Линда медленно, стараясь не спешить, поднялась на второй этаж. На конверте она заметила берлинский штемпель. Кто пишет? Пауль? Генрих? Руки ее дрожали, когда она отпирала дверь в квартиру. Не раздеваясь, она прямо в прихожей опустилась на стул возле зеркала и разорвала конверт.

Письмо было от Пауля, но едва Линда развернула его, оттуда выпал небольшой листок, написанный знакомым красивым почерком.

« Моя любимая. Поздравляю тебя с Новым годом.

Будь счастлива и спокойна. Я все о тебе знаю.

Люблю тебя. Жди, все будет хорошо.

Г.»

Замерло сердце. Замерло и вдруг забилось тревожно и сладко. Несколько раз прочитав эти несколько строчек, она прижала к губам драгоценный листок. Слезы радости застилали глаза.

- « Жди, все будет хорошо»,- повторила она.- Генрих… мой милый, мой хороший… Генрих…

Наконец, успокоившись и сбросив шубку, она взялась за письмо Пауля. Оно было написано дружески, офицер кратко сообщал, что много работает, очень занят, что неделю назад был в Дюссельдорфе и видел Генриха. Генрих здоров, в январе будет в Берлине. В Стокгольм его надо ждать весной, более точного срока назвать нет возможности… В конце Дитрих писал: «…Вы знаете, Линда, какое тяжелое время переживает Германия. Смею заверить вас, что есть люди, которые не пожалеют жизни для того, чтобы она не терпела позорных поражений. Желаю вам счастья в новом 1943 году. С уважением П. Дитрих.»

« Вот еще один фанатик, одержимый «новой Германией»,- подумала Линда, стараясь припомнить один из последних разговоров с Паулем.- Господи, что они там еще задумали? И что он тогда говорил о каком-то Штауффенберге… Обвинял во всех военных бедах фюрера, раздумывал о смещении руководства вермахта… О, боже! А война так и останется войной. Ах, Пауль….»

Линда сняла шапочку, шарф и прошла в комнату. Как хорошо, что Генрих больше не будет воевать. Здоров и едет в Берлин, наверное, по вопросу об отставке. Как-то теперь все будет… Она снова и снова перечитывала четыре скупые строчки, вглядываясь в каждое слово и понимая, как много в них сказано. «…Люблю тебя. Жди, все будет хорошо.»

Опять вспомнился Пауль, их спор о войне, о сущности фашизма. Конечно, трудно переубедить во взглядах человека, которому почти десять лет внушались мысли о немецком мировом господстве, офицера, который испытал власть над людьми, который давно приучил свое сознание к тому, что фашистская партия – «носительница государственной мысли».

Генрих был ровесником Пауля, и хотя они дружили с детских лет, вероятно, разные военные дороги привели их к противоположным мнениям. Генрих… голубая кровь, потомок древней аристократии. Его тонкий, привыкший анализировать, ум разведчика заставил здраво оценить все фронтовые неудачи, понять силу и величие непобедимой России…

Вечером позвонила Аннет. Она поинтересовалась, как подруга провела Рождество, напомнила о встрече Нового года и просила быть не позже десяти. Они немного поболтали, потом Линда накинула на плечи теплую шаль и села с книгой в кресло. Рядом на столике лежало письмо. Она смотрела на него и улыбалась.

===

Утром Линда оделась потеплее и отправилась гулять. У не было хорошее настроение. Медленно падал снег, Линда подставляла рукавичку под снежинки и любовалась их причудливыми узорами. Здесь, на этих тихих улицах, царило обычное спокойствие, словно не приближался Новый год.

Линда вспомнила Ленинград, предпраздничный, оживленный, и вдруг представила себе блокадный город, затемненный и полуразрушенный. Она знала, что теперь положение Ленинграда стабилизировалось,