Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

миновала первая голодная зима, вывезено почти все гражданское население, в городе только защитники и рабочие заводов. И все равно, представить родные улицы в кольце блокады под обстрелами и бомбами было невыносимо трудно.

Она вышла на улицу Турнё, где хотела зайти в кондитерскую. Гуляя здесь, она часто проходила мимо небольшого двухэтажного дома, который очень напоминал ей их дачу в Гатчине: такая же веранда, мансарда под финской ломаной крышей… Сейчас Линда вышла из-за угла и даже остановилась от изумления. Дом стоял весь в снегу, одинокий и печальный. Несколько одиноких сосен и елей окружали его, от ограды к ступеням крыльца вела расчищенная от снега дорожка. И эта дорожка, и сосны, и заснеженное крылечко вдруг напомнили Линде предвоенные зимы, когда на дачу неожиданно наезжала молодежь покататься на лыжах, побродить по лесу. Лиля приглашала подружек с медицинского, Алеша привозил своих друзей-моряков В большой нижней комнате топили печку, варили картошку…

Неужели это все было? К даче вплотную подступал сосновый бор. Как Лиля любила этот лес! А тогда, зимой, он казался ей сказочным, таинственную тишину которого нарушали лишь яркие снегири, отряхивавшие снег с веток. Конечно, веселые девчонки своим визгом пугали всех птиц и белок в лесу… А однажды Лилька увела Сергея, тогда еще курсанта, далеко в лес, к речке. Они были без лыж, шли по едва заметной тропинки среди сумеречной чащи и остановились на высоком берегу Оредежи.

- Слу-у-ушай…- еле слышно прошептала она.

Они оба долго смотрели на блестевшую льдом речку, потом Сергей неслышно подошел к девушке совсем близко… И первый их поцелуй в зимнем лесу вдруг ворохнулся в сердце Линды, как тихий отзвук Родины. Да, это была юность, счастливая и чистая, как нетронутый снег. Она ушла навсегда и никогда не вернется, как навсегда ушли Сергей, Алеша и их друзья-моряки с погибшего линкора.

Линда еще раз окинула взглядом заснеженный дом и медленно пошла дальше. На душе было грустно, и даже дома она долго не могла настроиться на предстоящий праздник.

Однако, надо было собираться к Менсвалям. Девушка стала укладывать в просторную сумку то, что намеревалась взять с собой: апельсины, ветчину, эмментальский сыр, бутылку сладкого венгерского вина, пакет с игрушками и подарками. Сверху она положила коробку с пирожными. Получилось довольно много. « Ничего, возьму такси» - подумала Линда и пошла в спальню переодеваться.

Она присела на низенький пуфик у зеркала, подкрутила щипцами волосы, подняла их на висках и убрала назад. Эта прическа была модной и очень шла Линде. Надев серое платье с кружевами, она чуть подкрасила губы и ресницы и оглядела себя в зеркало.

« Все будет хорошо,» - сказала она сама себе.

 

17.

 

Встреча Нового года понравилась Линде. Когда она добралась до площади Сельгельсторг, было уже десять. Ее весело встретили, познакомили с мужем Марии, Дэвидом Ольсеном. В гостиной был накрыт праздничный стол, а хозяйки заканчивали последние приготовления. Потом прибежал Карл со своими двоюродными братом и сестрой, и детвора с шумом утащила тетю Линду смотреть елку « из Нюгландского леса». Девушка принесла пакет с подарками и предложила украсить елку еще несколькими игрушками. Дети в восторге готовы были не отходить от тети Линды, но хозяева позвали к столу. Детишек угощали рядом, в детской, где стояла елка, а потом и вовсе уложили спать.

За столом было шумно и весело. Много ели, пили вино и шведский горячий грог, который дали попробовать Линде, провозглашали тосты, вспоминали смешные семейные истории. Хозяйка, по-новому причесанная, помолодевшая, с удовольствием взирала на собравшуюся за одним столом семью. Аннет была на редкость спокойна и даже, когда подняли бокалы за Леона, поблагодарила всех и выпила глоток шампанского. Все обменялись подарками, и Линда была тронута тем нежным вниманием, которое царило в этой семье. Линде преподнесли два томика шведского поэта и писателя Свантесона и сувенир – очаровательного плюшевого котенка.

На жаркое подали индейку. Потом пели протяжные шведские песни, и Линда старалась тоже подтягивать. Ей было удивительно хорошо. Как непохож был этот тесный дружный дом на просторный особняк Зибертов с его холодной изысканностью. Старик Менсваль, попыхивая новой трубкой, посмеивался в седые усы и мягко подтрунивал над дочерьми и зятем. Говорили по-шведски. Линда уже чувствовала себя свободно в шведской речи и поддерживала разговор. Рядом с ней сидел Дэвид Ольсен, довольно серьезный на вид мужчина. Но он вежливо ухаживал за своей молодой соседкой, подливал ей вина и расспрашивал о Германии. Линда отвечала что-то о Лейпциге, а Мария, вздохнув, сказала:

- В молодости я мечтала побывать в Германии, посмотреть Берлин, Дрезден, Мюнхен. Мне казалось тогда – это великая страна, великая нация.

- А теперь? – невольно спросила Линда.

- А теперь… боюсь.

Воцарилось молчание.

- Да, страшно,- прошептала Аннет.- Доносы, погромы, обыски…

- Радуйся, что ты благополучно унесла ноги,- мрачно произнес Ольсен.

- Да, Дэвид. Женщины там обязаны состоять в Союзе немецких женщин, а молодежь – в гитлерюгенде. Люди опасаются друг друга, боятся, чтобы их не обвинили в расовой неполноценности или в общении с евреем.

- Боже мой! – ахнула мать, и все заговорили, заспорили. Г-н Менсваль спросил, не слышали ли, как в порту на торговом норвежском судне обнаружили двух поляков, бежавших из лагеря.

- Откуда же в лагерях поляки? – простодушно спросила хозяйка.

- Сколько угодно, мать. По всей Германии сотни концлагерей. Поляки, словаки, русские. А кто же работает в каменоломнях, в шахтах?

- У нас в Лейпциге на каждой ферме восточные рабочие,- сказала Линда.- Фермеры покупают их, как скот, а молодых девушек превращают в рабынь, в своих любовниц.

- Какая дикость! – проворчал Ольсен.- И это двадцатый век, Европа.

- Да, Европа… Я сейчас расскажу вам,- заговорила Линда.- Я расскажу… Я видела пленных девочек, русских, полячек и чешек, видела, как с ними обращаются. Одна из них жила в доме, где я часто бывала. Ее звали Зося.

Линда начала рассказывать. Ее слушали с волнением. Потом она не смогла найти нужных шведских слов и перешла на немецкий. Аннет переводила ее речь.

- И это люди, которые считают себя культурной нацией,- покачал головой г-н Менсваль.- А как вы сами, барышня, к этому относитесь?

- Стыдно. Стыдно и страшно.

- «Насилие – это выражение свободы арийского духа»,- буркнул Ольсен.- Так сказал фюрер, и этими цитатами в Германии воспитывается молодежь.

- Сколько зверств! – воскликнула Мария.- Но ведь должна же быть расплата за все.