Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Ой, Герасинька, — барышня обрадовалась едва ль не до визга. — Миленький, свези на площадь. Мы туда и обратно! Мне б только ёлочку посмотреть.

— Чего ж только ёлочку? — подмигнул ушлый. — Там нынче калачей горячих продают и сбитня с кардамоном.

— Герася, бегом, — шепнула Софья и выскочила из дома. Краем глаза заметила в окошке малой гостиной Веру, потому и зашустрила к возку, какой мужик поставил поодаль от ворот.

— Софья! — вдова выбежала на крыльцо, кутаясь в теплую шаль. — Стой! Куда?!

— Верусечка, я скоро вернусь! — крикнула барышня и нырнула в колымагу, дверь которой услужливо приоткрыл Герасим.

— Эх, прокачу с ветерком! — ушлый прыгнул на облучок и подстегнул лошадь, та откликнулась на задор возницы и помчала.

— Герася, ох и достанется нам, — веселилась Софья, жадно разглядывая заснеженную улицу, и людишек, какие тянулись к площади. — А ёлка-то велика?

— Так сами увидите, — смеялся мужик. — Вон уж близко!

Софья нетерпеливо подпрыгивала на сиденьи, выглядывала в окошко, не замечая ни легкого морозца, ни того, с каким любопытством смотрели прохожие на пригожую барышню. И было чем полюбоваться: коса долгая, глаза синие, щеки румяные, да и мех кунтушека и шапочки — сердечный подарок Бартенева — блестел на январском солнышке, споря богатством с серебряной тесьмой на рукавах.

— Герася... — охнула Софья, увидев лесную красавицу: пышная ель, долголапая, припорошенная снежком, пестрела лентами, пряниками и свистульками.

— Ступайте уж, — Герасим остановил колымагу, соскочил с облучка и распахнул дверцу. — Как дитя, ей-Богу.

Софья птичкой выпорхнула из возка и мгновенно смешалась с толпой, какая гомонила на все лады: кто смеялся, кто кричал шутейно, а кто и чесал языками, сплетничая всласть.

— Барышня, — Герасим нагнал любопытную, — туда ступайте, туда.

— Куда? — Софья заметалась взглядом по толпе, а через миг увидела Бартенева. — Алёша...

Он стоял недалеко от изукрашенного деревца, хмурился и недобро поглядывал на людей, что обходили его стороной.

— О, мон дьё, — прошептала Софья нежно, — сегодня опять леший.

Сказала и замерла изумленно: Бартенев заметил ее и просиял улыбкой, что редко появлялась на его лице.

— Софья! — он уж пробирался сквозь толпу, торопясь к ней.

— Ой, нет, не леший, — прошептала опять барышня и засмеялась. — Алёша, голубчик, вы как здесь?

— Тебя ждал, — он взял ее за руку и потянул к ёлке. — Герасима послал, надеялся, что привезет тебя. Пять дней не виделись, тосковал.

— И я скучала, — она едва не плакала от счастья, глядя в темные глаза Бартенева, какие сияли пламенем. — Не чаяла встретить тебя, даже мысли такой не было. Да и откуда бы ей взяться? Верочка уморить меня решила. Туда нельзя, сюда нельзя.

— Софья, уговорился с попом, венчает через две недели, — Бартенев склонился к ней. — Тогда уж не будешь взаперти.

— Так ли? — она не поверила своим ушам. — Не станешь под замком держать?

— Стихию не удержишь, — говорил горячо. — Да и зачем? Хочу, чтоб счастлива была, хочу, чтоб смеялась. Взаперти угаснешь, а я вместе с тобой.

— Я так хочу тебя обнять, — призналась Софья.

— Синичка, уж поверь, я бы сей миг забрал тебя себе, — Бартенев бросил злобный взгляд на толпу. — Так ведь судачить станут, тебя огорчать.

— И тебя, — она кивнула и тяжко вздохнула.

— Меня? — он снова обернулся к ней и снова просиял улыбкой. — Мне все нипочем, пока ты так смотришь. Не отпускай моей руки, не оставляй, тогда я все снесу, слышишь? И сплетни, и мороз, и иную напасть, если вдруг случится.

— Месье Бартенев, не говорите таких слов, — Софья вздрогнула и бездумно потянулась рукой к своей шее, где под косой сияла метка жертвы. — Не призывайте беду, услышит и явится.

— О, мон дьё, — хохотнул Алексей. — И где та дерзкая девчонка, которая ничего не боялась?

— Пропала, — вздохнула Софья. — Это все из-за вас.

— Что я опять натворил? — он снова склонился к ней, щекотнув ее личико меховым воротником.

— Явились, — она посмотрела на него. — Я ничего не боялась, пока не узнала вас. Теперь боюсь потерять. Вы должны мне, месье Бартенев, за все мои тревоги.

— Все, что пожелаешь, — он обжег ее взглядом. — Ни в чем не откажу.

— Правда? — Софья забыла все свои волнения и лукаво улыбнулась, склонив голову к плечу. — Тогда мне калач и сбитня горячего.

— Изволь, — он кивнул. — Весь лоток?

— Весь, — она захохотала. — Детишек угостим, скажем, от Мороза Ивановича.

— Воля твоя, — он лихо заломил шапку и подмигнул.

— Ну так ступайте, — она указала муфтой на торговцев. — Или так и будете стоять и смотреть на меня?

— Гонишь?

Софья задумалась, поняв, что не хочет отпускать его даже на миг: ей нравился его взгляд, его улыбка и то, как горячо глядел на нее.

— Вы глаз с меня не сводите, — кокетливо улыбнулась Софья. — Хороша я? Признайтесь.

— Не знаю, что и ответить.

— Ну вот опять, — она всплеснула руками. — Как говорить, так вы сразу лешим делаетесь. Скажите, что хороша, что лучше меня никого нет.

— Ты и сама это знаешь, — Бартенев подошел близко. — Да, красавица, да, лучше тебя нет. Но одного ты не знаешь, и вот о том я тебе расскажу. Ты как Голубой ключик, синичка. Что б не случилось, всегда будешь дарить теплом. Рядом с тобой никто и никогда не замерзнет. Мне улыбнулась удача, ты выбрала меня. Видно, простил Господь все мои грехи и тобой наградил.

— И ты будешь всегда любить меня? Даже когда я стану совсем старой и некрасивой?

— Всегда.

— Экий ты неделикатный, — Софья опустила личико, стараясь не выдать своего волнения после его признания. — Сказал бы, что я всегда буду хороша собой.

— Обещаю, что научусь вдохновенно лгать, — он ехидно улыбнулся.

— Дикарь, право слово, — барышня топнула ножкой. — Назло тебе не состарюсь.

— Сделай милость, сдержи слово, — Бартенев подмигнул и ушел за калачами, оставив Софью среди толпы, какая веселилась возле ёлки. Вскоре послышался восторженный писк детворы и крики: «Дед Мороз!»

Софья обернулась, увидав как ставят под ёлку большого тряпичного Карачуна в синей долгой шубе и с румяными щеками, а рядом с ним маленькую куколку в белом платьице с синими глазками, светленькой пеньковой косой и веточкой в руке.

— Кострома*! — запищали детишки, а вслед за ними и все те, кто собрался на площади.

— Угощайся, синичка, — Бартенев подошел неслышно и протянул ей калач. — Горячий, согреешься.

— Смотри, Алёша, обреченицу под ёлку поставили. Кто ж догадался?

— Я, — Бартенев откусил от ее калача, какой она крепко держала в руке. — Подумал, пусть и о жертвах помнят.

— И деда Мороза ты? — Софья просияла.

— Вчера Семёну приказал, он и расстарался.

Она больше ничего не сказала