Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Я не боюсь, — она потянулась к его волосам, запуталась пальчиками в смоляных прядях.

Бартенев прислонился лбом к ее лбу, вдохнул чарующий запах фиалок и позабыл себя; его поцелуй отнял у нее возможность говорить, а ее ответный порыв — лишил его рассудка; легкий ее шлафрок полетел на пол, вслед за ним — шелковая рубаха. Он чувствовал ладонями теплый атлас ее кожи, жадно упивался ароматом ее тела и жаркими смелыми поцелуями, которые она дарила ему. Он увяз в сладости ее любви, готов был задохнуться и погибнуть в ее объятиях. Она же отдавалась его любви, самозабвенно и радостно, но вскоре дернулась и сжалась, и Бартенев принялся возвращать долг за боль, которую причинил. Он шептал ей о своей любви, осыпал поцелуями и снова шептал, она обнимала и слушала, прикрыв глаза и нежно улыбаясь. Он заставил ее забыть о боли, а она в ответ едва не погубила его пылкой страстью.

Много время спустя, когда обессиленный Бартенев потянулся обнять Софью, она со смехом сказала:

— Оказывается, ты умеешь быть красноречивым.

— Приходи почаще, синичка, — он поцеловал влажный ее висок и зарылся лицом в ароматные светлые локоны. — Мое красноречие буйно цветет только рядом с тобой.

— Может, мне и вовсе не уходить? — она провела ладошкой по его груди.

— Думаешь, я отпущу? — ответил и снова потянулся к ней.

* * *

Колокол Ильинского храма, что на Русиной улице, громко звякнул. Звон его полетел по Костроме, добрался до Московской и ударился о стену большого дома Бартенева, разбудив хозяина.

— Софья... — сонно пробормотал Алексей, протянув руку.

— Я еще немножко посплю, — едва слышно отозвалась Софья, обхватив его ладонь теплыми пальцами. — Я совсем немножечко...

— Спи, синичка, — Бартенев открыл глаза и повернулся к жене. Он хотел, чтобы она проснулась, и он стал первым, кого она увидит этим утром.

Софья не подвела его и теперь: приоткрыла глаза, улыбнулась и поцеловала его в плечо.

— Я тебя утомил? — спросил, улыбнувшись.

— Я не стану упрекать тебя за это, — Софья присела на постели и сладко потянулась. — Прикажу подать тебе умыться и завтракать...

— Не уходи, — Бартенев ухватил ее за локон.

— Но...

— Не уходи.

---

Игристое и пряники — в старину жених и невеста принимали свадебных гостей вместе, угощая игристым и медовыми пряниками.

Эпилог

Кострома, начало декабря, 1743 год

Мари очнулась от тревожного сна, присела на постели отдышаться, после откинула от лица смоляные волосы и подняла голову, глядя из-под долгих ресниц на Казанскую икону Божией Матери. Темные локоны барышни прилипли к вискам, облепили стройную белую шею и легли на плечи жарким кружевным платком.

— Господи, спаси и сохрани. Один и тот же сон. Да сколько ж можно? — девушка перекрестилась, вздохнув легче, а после встала с постели и крикнула служанку, какая не замедлила явиться: принесла хозяйке умыться, причесала, помогла одеться и подала башмаки.

— Марфа, что маменька с папенькой? — спросила Мари. — Спустились в столовую?

— Нет, барышня, сидят в гостиной, вас дожидаются. Софья Андревна смеются, а Алексей Петрович улыбаться изволят.

— Спасибо, Марфуша, ступай, — Мари отпустила прислугу, а сама подошла к окошку, за каким была все та же улица Московская, все то же яркое синее небо и люди, спешащие по делам: веселые и улыбчивые.

— Отчего же так муторно? — барышня изогнула брови: темные, красивого рисунка. — Отчего так плохо?

Мари снова вздрогнула, вспомнив свой сон, какой видела часто, а после печально поникла, понимая, что тоска поселилась в ней с того дня, как случайно наткнулась в кабинете отца на старое пожелтевшее письмо, писанное ее дедом, Петром Бартеневым. Барышня часто перечитывала его, когда батюшки не было дома, и всякий раз сердце ее замирало: любовь, которой дышали строки послания, заставляла ее печалиться. Мари, какой неделю тому исполнилось восемнадцать, еще ни разу не была влюблена; сколько родовитых блестящих кавалеров сваталось, скольким она отказала — не счесть, и все потому, что ни один из них так и не смог заставить ее сердечко биться горячо или хоть мало-мальски быстро.

Она знала, что за глаза ее называют Снегуркой, что ее красота притягивает людей, а некоторая молчаливость и отстраненность, какая досталась ей в наследство от отца, порождает любопытство, а вслед за ним — множество слухов, один другого загадочнее. Мари Бартенева, какую признавали первой красавицей Костромы, чувствовала себя несчастной, опасаясь, что сердце ее, и правда, ледяное.

Старший ее брат, Петр, какой поселился в Санкт-Петербурге, отличался от нее буквально всем: весел, остроумен и обаятелен. Мари знала, что повадкой он пошел в мать — лукавую, искристую и легкую нравом, притом, с добрым и чутким сердцем, полным любви. Петруша, получивший почетное назначение в Преображенский полк, уж успел проявить себя и на военном поприще, прослыв одним из самых сильных чародеев-воинов, и на любовном: встретил на балу при дворе очаровательную Татьяну Олсуфьеву, влюбился без памяти и покорил сердце Петербургской красавицы: в семье Бартеневых ждали свадьбы, какую назначили на следующую весну, и надеялись на счастливую судьбу сына.

Мари радовалась за брата, но горевала из-за себя, понимая, что ей, невезучей, досталась ледяная кровь, и это в семье, где все дышало теплотой и любовью. Барышня оттаивала лишь тогда, когда смотрела на родителей; те обожали друг друга, несмотря на то, что со дня их свадьбы прошло уж более двадцати лет. Мари видела их непохожесть, не понимала, как могут они ладить, но чувствовала, что один дополняет другого, становясь одним целым и совершенным: матушка воодушевляла батюшку, а он взамен дарил ей надежную защиту и уверенность в дне завтрашнем.

Барышня знала, что отец и мать тревожатся о ней, однако недоумевала, отчего они ни разу не упрекнули ее за отказ пойти замуж, за ее разборчивость, и никогда не настаивали на свадьбе. Сначала ей казалось, что и сами они ждут наилучшей партии: дочери богатейшего чародея Бартенева не всякий под стать. Со временем поняла: не злата хотят для нее, не титула, не статуса, а счастья. Вот то совсем подкосило красавицу: ледяное ее сердце не обещало ничего, даже крошечной надежды на любовь или простую привязанность.

— Галантус... — прошептала Мари и раскрыла ладонь, на какой расцвел призрачный подснежник, символ последней надежды, родовое заклятие по матушкиной кровной линии. — Отчего ж не могу сама себе помочь? Отчего не могу сама себе удачи наколдовать?

В тот миг по комнате прошелестел тихий ветерок, пахнуло волшбой, древнее которой Мари не знала! Под образами встала прозрачная женщина, улыбнулась ласково и встряхнула руками, будто брызнула