Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Батюшки-светы! — Мари вздрогнула и попятилась, глядя в угол, где миг тому назад стояла прозрачная. — Обреченица? На матушку похожа....

Барышня знала, через что прошли мать и отец, как нашли свое счастье, как выцарапали его из крючковатых пальцев Карачуна. С того и обезмолвела, прижав руки к груди, унимая гулко стучащее сердце.

— Неужели сон в руку? — прошептала. — Голубой ключик зовет? Быть того не может!

Мари схватилась за голову, присела на край постели и пропала в задумчивости, вспоминая и дурные свои сны, и дедово письмо. С самого лета видала девушка одно и то же: что идет она по сугробам, какие блестят на ярком закатном солнце, смотрит на вековые ели, укрытые снегом, но холода не чувствует, лишь тепло, к какому ее манит. Виделся впереди колодец с прозрачной голубой водицей, а рядом с ним — мужчина. Лица его она не так и не разглядела, но запомнила и светлые пшеничные волоса, и широкие плечи под богатой шубой. Любопытствуя, подходила к нему, но замирала: сковывало морозом, а после наваливалась кромешная тьма и слышался страшный шепот и тихий вой, от какого леденела кровь.

Среди темноты и ужаса, слышала Мари голос, который успокаивал, слово в слово пересказывая письмо деда:

«...сын, не бойся тьмы, ибо нет света без нее. В самые тяжкие времена, в самые мрачные и безнадежные, блеснет искра и осветит твой путь, зажжет в сердце огонь, какой и согреет, и не даст пропасть в темени. То называют любовью, Алёша, и она никогда тебя не покинет. Ни в разлуке, ни в смерти, ни за гранью не исчезнет горячее сердце, будет помнить вечно.

Жизнь моя без Елены стала ничем, будто не дышал, не замечал ни дней, ни лет. Все прошло мимо, и один ты стал моей надеждой и радостью. О тебе тревожусь, Алёша! В Щелыкове не будет чародея, сильнее тебя, потому и станешь палачом в Стуже. Не бойся, сын, ты плоть от плоти моей, так пошли Елене знак, отдай каплю крови Голубому ключику, она узнает тебя, согреет и убережет. Даже там, меж жизнью и смертью, она не позабудет обо мне, наша любовь тому порукой. В нее верю крепко, как в самого себя, и в Голубой ключик тоже верю! Там все полно нерастраченной любовью, и лишь она способна растопить лед и не дать замерзнуть...»

После тьма становилась густой и вязкой, словно кисель, сдавливала грудь, не давая дышать. И когда Мари, вне себя от ужаса, принималась кричать, тьма начинала шевелиться, светлела, из клубов черного тумана выходил к ней навстречу давешний светловолосый мужчина, крепко обнимал и...она просыпалась.

— Наваждение, — прошептала барышня, поднимая голову к святому образу. — Порча на мне? Наговор или заклятье дурное? Господи, избави.

Через время Мари опомнилась, вскочила с постели, пометалась по светлой комнатке, натыкаясь на стены, но пересилила себя: отдышалась, собралась, скрепилась, поправила прическу и спустилась в столовую, где ждали к завтраку родители.

— Как спалось, Машенька? — мать улыбалась светло. — Ты надела новое платье? Тебе к лицу, и я рада, что мы его пошили. Ты чудо как хороша.

Мари приветствовала отца, какой ответил ей теплым взглядом, после присела за стол и смотрела на обоих, любуясь: мать, тонкая, изящная, не утратившая свежести, и отец, молодцеватый и крепкий, с серебристой сединой на висках.

— Матушка, с вами не сравнюсь, — искренне сказала Мари. — Вы — чудо.

— Вы обе чудо, — отец кивнул и взялся за вилку. — Мари, ты ворожила? Я почувствовал волшбу. Делаешь успехи, колдовство сильное. Что сотворила?

Мари оглядела богатую столовую, баснословно дорогую посуду и серебряные приборы, после обернулась к окну, заметив за стеклом прозрачный силуэт и услыхав далекий шепот: «Ступай к Голубому ключику, не медли». Барышня, вопреки всему, не испугалась, а будто очнулась, опомнилась, стряхнув с себя и муть, и тоску. Поддавшись мгновению, отринула сомнения и повернулась отцу:

— Я хочу побывать у Голубого ключика. Позволите? — попросила.

— Мари, я не ослышалась? — матушка вздрогнула. — Откуда такие фантазии? Зачем?

— Погоди, синичка, — отец остановил жену и спросил у дочери: — Зачем тебе, Маша?

— Вечор прочла «Русскую волшбу», параграф «Стужа», — она почти не солгала. — Потом и «Уговор с Карачуном». Там о вас, батюшка, и о вас, мама. Я бы очень хотела побывать там, где все случилось. Чтобы помнить, чтобы знать. Прошу вас, позвольте.

Мать и отец переглянулись, и Мари показалось, что говорят друг с другом без всяких слов.

— Отчего ж нет? — отец стал серьезен. — Щелыковым теперь владеет Иван Кутузов. Родня, хоть и дальняя. Виделся с ним в прошлом году, он произвел хорошее впечатление. Неглуп, расторопен и вполне честен. Не лишен благородства, да и хват. Имение восстановил, избавил от долгов. Женился удачно, сын растет.

— Маша, ты хочешь ехать? Так ли уж необходимо? — мать вздрогнула. — Не хочу отпускать тебя туда.

— Матушка, прошу вас, — Мари готова была умолять, чувствуя, что именно там, у колодца, ждет избавление от ледяной ее печали.

— Я отвезу, — отец накрыл ладонью тонкие пальцы матери. — Не тревожься. Да и с Иваном давно уж пора познакомиться ближе. Не чужие.

— Боже мой, — вздохнула Софья. — Мари, я тебя не узнаю. Милая, ты здорова? С лета не видала тебя довольной. Неулыбчива стала, печальна. Голубушка, не стряслось ли беды?

— Нет-нет, — Мари качала головой, потупившись: лгать не любила, да и не умела.

Через половину часа уговоров мать, хоть и с трудом, но согласилась. Решено было ехать другим днем с раннего утра, и Мари принялась ждать. День тянулся бесконечно долго, однако, дал ей возможность все хорошенько обдумать.

Другим днем выехали затемно: отец задремал в теплой карете, а Мари застыла, глядя на заснеженную дорогу в окошко экипажа. Чем ближе подъезжали они к Щелыкову, тем сильнее стучало ее сердце, тем громче слышался нежный шепот: «Ступай к Голубому ключику, не медли».

Насилу дождалась, когда доберутся, и обрадовалась, увидав дом Кутузовых, что стоял на пригорке, удивляя белизной колонн и прозрачностью оконных стекол. С трудом продержалась, пока знакомились с хозяевами в небольшой и уютной гостиной, выдержала и угощение, что подали гостям с дороги, а после ушла под благовидными предлогом, сославшись на усталость после долгой дороги.

В комнате, какую отвели ей радушные хозяева, Мари сняла богатое платье, надела попроще и потеплее, накинула шубку, шапочку, и уж после взглянула на себя в зеркало, в который раз удивившись, как причудливо переплелись в ней черты матери и отца: синие глаза и смоляные волосы.

Выскользнула из комнаты, спустилась