Голубой ключик - Лариса Шубникова

и не спросила, стояла рядом с Бартеневым и с удовольствием ела немудреное угощение, глядя на веселых людей, на ребятишек, что с воплями носились возле ёлки, срывая с веток пряники и орехи. Софья чувствовала счастье и удивлялась тому, что смогла поймать этот миг. Она знала наверно, что запомнит этот день надолго.

— Алёша, мне пора, — она опомнилась, когда услыхала колокольный звон. — Верочка будет сердиться, да и дядюшка не похвалит за побег.

— Завтра уеду в Кинешму по делам, вернусь вскоре, — Бартенев поморщился. — Не хочу тебя отпускать.

— Так... — Софья вздрогнула и сморщилась: шею под косой обожгло и сильно.

— Вот же... — и Бартенев скривился, но встрепенулся и засучил рукав. — Синичка, метка пропала.

— И меня обожгло, — барышня потрогала шею. — Алёша, миленький, неужели Карачун отпустил нас?

— Отпустил, — Бартенев счастливо улыбнулся. — Принял наш подарок.

— И что теперь? — она растерянно смотрела на Алексея.

— Что? — он огляделся, после склонился к Софье и оставил на ее губах короткий поцелуй. — Меня ждать.

— А вдруг потеряешься по дороге? — барышня нервно засмеялась, не в силах поверить в счастливое избавление от Стужи.

— Даже не надейся, синичка, — Бартенев широко улыбнулся. — От такой красавицы никуда не денусь.

— Вдохновенно лжете? — захохотала барышня.

— Изо всех сил стараюсь, — засмеялся и Алексей.

---

Кострома — Название города — Кострома — по одной из версий, город носит имя языческой богини, которая послужила прообразом для сказочной Снегурочки. В славянской мифологии Кострома — богиня весны и плодородия. С её культом были связаны обряды «проводов Весны» и «похорон Костромы», которые устраивали в первой половине июня — они символизировали переход от весны к лету. Обычно в этих обрядах сжигают или закапывают в землю соломенное чучело, символизирующее Кострому, но есть и менее грустный вариант — когда богиню олицетворяет закутанная в белое молодая девушка с дубовой веткой в руках.

Глава 28

— Ну что там, Никита? — Бартенев приподнялся в открытом возке, глядя на церковь. — Есть кто? Софья не простит мне опоздания.

— Алёшка, уймись! — Куломзин стянул шапку с головы, подкинул ее высоко и засвистел. — Праздник нынче, а ты лоб наморщил! Таким лешаком к невесте пойдешь? Эдак она сбежит из-под венца. Улыбнись, друже, развеселись!

Бартенев постарался выглядеть спокойным, однако, мысли тому не способствовали: ночью думал о Софье, о том, как непросто будет ей — юной — ужиться с ним. Он тысячу раз проклял свои лета, о каких она часто шутила, опасаясь несогласия меж ними в супружестве. Алексей догадывался, что все тревоги лишь плод его фантазии, но отринуть не мог, позабыть — и подавно.

Бартенев верил в свои чувства, но уверенности в Софье не ощущал, понимая, что влюблена в него оттого, что предстал перед ней героем и спасителем. Он прекрасно знал легкость натуры своей невесты, подозревал в ней ветреность, присущую юности, и совсем не хотел думать о том, что вскоре наскучит ей. Притворяться он не умел, знал, что не сможет изменить своего характера: вдумчивого, обстоятельного и, быть может, пресного.

— Софья, ты знала, за кого идешь, — шептал себе под нос Бартенев, глядя на церковь, что на Русиной улице, на гостей, собравшихся, чтоб своими глазами узреть венчание, о каком давно уж судачили в Костроме; шутка ли, сам Щелыковский леший, у которого золота некуда девать, женится на небогатой Петти. Впрочем, говорили и о том, что красота невесты суть есть главное ее приданое, в том соглашались и ничего дурного не видели.

— Алёшка, чего замер? — смеялся Никита. — Выходи, приехали.

Бартенев встрепенулся, поняв, что возок уж встал перед церковью, а он того не заметил, глубоко задумавшись. Пришлось подняться, поклоном приветствовать гостей и тех, кто пришел поглазеть на свадьбу.

— Давай, давай, — понукал Куломзин. — Встань тут, дождись сватов.

Бартенев неподвижно стоял там, куда определил его Никита, ожидая Кадникова и Юсупова, какие чинно выходили из богатой колымаги. Он время от времени бросал взгляды на дом Глинских, что стоял рядом с храмом, примечая все: суету у ворот, нарядного и благостного Герасима, снег на заборе и даже пушистую кошку, какая пропетляла меж сугробов и юркнула за угол.

Он тяжко вздохнул, чувствуя на себе любопытные взгляды, а после поднял голову к небу, необычайно синему и прозрачному. Солнце на миг ослепило его, но и порадовало яркостью, какая украсила все вокруг: снег искрился, отливал серебром, будто нарочно принарядил Кострому к свадьбе.

— Идут, — шепнул Куломзин, встав рядом. — Софья Андревна чудо как хороша. Тебе повезло, Алёшка.

Бартенев подобрался, устремив пристальный взгляд на Софью: та сияла красотой, нарядом редкой изысканности и вкуса. Свадебное платье спорило белизной со снегом, долгая фата обрамляла личико барышни, белый мех укрывал хрупкие ее плечи, а серьги с турмалином — подарок к сватовству — поблескивали и искрились на солнце. Впрочем, через миг Алексей догадался, что невеста в смятении: об этом говорил ее взгляд — тревожный и немного смущенный.

Народ, что собрался у церкви, загомонил, гости зашевелились и подались вперед. На паперти образовалась сутолока, какая и позволила Бартеневу нарушить приличия и подойти ближе к Софье. Краем уха он слышал приветствия сватов, громкие и бодрые ответы Глинских, что явились к венчанию, но без Андрея.

Алексей не стал терять времени, зная, что его ничтожно мало для серьезного разговора:

— Софья, послушай, — тихим голосом начал он, — если не уверена в своем выборе, если сомневаешься, я сей же миг отпущу тебя.

Она вздрогнула и подняла на него взгляд: синие глаза сверкали изумлением и обидой:

— Алёша, ты передумал? — ресницы ее затрепетали. — Я догадывалась, что ты откажешься. Чувствовала.

— Софья, что ты? — Бартенев затревожился, шагнул к ней ближе. — Никогда не откажусь, ни за что.

— Я не понимаю... — она нахмурилась. — Тогда к чему такие речи?

— Синичка, ты ведь знаешь какой я. Тебе будет непросто со мной.

— О, мон дьё, — она вздохнула облегченно и просияла улыбкой. — И это все? Ты не хочешь делать меня несчастной?

— Я сделаю все, чтобы ты стала счастливой, — голос его дрогнул.

— Ты обещал на мне жениться? — она склонила голову к плечу.

— Обещал, — он уверенно кивнул.

— Ну так сдержи слово, — она засмеялась. — Едва до обморока меня не довел.

— Софья, ты понимаешь, что тебе придется жить со мной? Это навсегда, — Бартенев очень хотел, чтобы это навсегда было счастливым.

— Алёша, — голос ее стал невыносимо нежным, как и взгляд, — я очень люблю тебя. И это все, что я могу сказать в свое оправдание.

— Тебе не в чем оправдываться. — В душе Бартенева все еще звучало ее нежное признание, делая счастливым.

— Да? —