Брачный приговор - Натаэль Зика

И за время замужества Ларита так устала от коричневого и тёмно-серого, что теперь носила только светлое. Она наслаждалась жизнью и только две вещи омрачали — здоровье отца и герцог де Эмер.

Первое никак не хотело улучшаться, и граф понемногу всё больше и больше сдавал. А второй коршуном кружил вокруг графства. И хоть его светлость лично сам не предпринимал попыток проникнуть в Сафир, но это регулярно делали его подданные. Безуспешно, разумеется. Но Илларита понимала, что герцог просто выжидает и ищет слабое место в обороне границы.

«Если бы не папа, — подумала она, гладя Крепыша, — если бы не его болезнь…»

Мысль оборвалась. Она не хотела думать о плохом.

Илларита вздохнула, отряхнула руки и направилась к выходу.

На полпути к замку её окликнули.

— Миледи! Миледи, умоляю, подождите!

Из-за угла, тяжело дыша, выбежала женщина в грязном переднике, с красными, распухшими глазами. Илларита узнала её — прачка Лидея, та самая, что стирала тонкое бельё. Женщина была добросовестной, молчаливой, всегда держалась в тени.

— Что случилось? — спросила Ларита, останавливаясь.

Лидея упала на колени, протягивая руки.

— Миледи, помогите! Я не виновата, но экономка мне не верит. Испортилось бельё — тонкие сорочки, что недавно прислали из Загорья. После стирки горничные обнаружили, что все кружева изорваны, будто бельё собаки трепали. Но не я это, миледи, не я — духами клянусь! Сколько лет работаю — никогда ни одной вещи не испортила! Я стираю очень аккуратно! Но если с меня вычтут их стоимость, моим детям будет нечего есть. Пожалуйста, взгляните сами! Заступитесь за меня перед экономкой, умоляю!

Илларита нахмурилась. Сорочки ей действительно заказывали. И если они испорчены…

— Где они? — спросила она.

— В прачечной, миледи. Я не стала их трогать — боялась. Вдруг я что-то сделаю не так...

— Хорошо, — кивнула Илларита. — Покажи.

Лидея вскочила, кланяясь, и пошла впереди, бормоча оправдания.

— Сюда, миледи, сюда!

Прачечная находилась в отдельном каменном строении за конюшнями — там был устроен слив и отвод использованной воды, а также стояли удобные вешала для сушки белья.

Вслед за прачкой Илларита вошла в низкую дверь — внутри царил полумрак, пахло сыростью, мылом и горячим воском.

— Вот здесь они, — Лидея указала на корзину, прикрытую холстиной. — Я всё оставила так, как мне принесла экономка.

Илларита шагнула вперёд, наклонилась, чтобы откинуть ткань.

И в тот же миг увидела, как прачка что-то бросила ей в лицо. Инстинктивно зажмурившись, Илларита почувствовала, как её окутало странное облако — липкое, как паутина, с приторным запахом.

Она попыталась отшатнуться, рвануться назад — но тело не слушалось. Ноги налились свинцом, руки беспомощно упали вдоль тела. Она хваталась за воздух, пытаясь найти опору, но пальцы скользили по пустоте.

«Западня, — пронеслось в голове. — Меня заманили в ловушку».

— Бежать! — прошептала она одними губами. — Поздно…

Мир вокруг неё покачнулся, поплыл, завертелся, будто кто-то выдернул землю из-под ног. Веки внезапно потяжелели, и Илларита напрасно пыталась удержать взгляд на Лидее. Голова налилась тяжестью, мысли путались, обрываясь на полуслове.

Тьма подступила с краёв, сжимаясь в тугой кокон. И будто из-под воды, донёсся всхлип прачки:

— Простите, миледи. У меня не было выбора.

Илларита хотела ответить, спросить — за что? Но не смогла.

Колени подогнулись, тело потеряло вес, и она рухнула на пол — мягко, безвольно, как тряпичная кукла. Последнее, что она почувствовала, — прикосновение холодного камня к щеке.

А потом — только густая, непроглядная тьма, в которой не было ни мыслей, ни снов, ни даже страха.

Лидея некоторое время стояла над бесчувственным телом, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, перед глазами всё плыло.

«Я сделала это, — пронеслось в голове. — Назад дороги нет».

Она перевела дыхание, заставила себя успокоиться.

«Не время паниковать! Я должна делать, что велели. Вывезу бедняжку в герцогство и сама не вернусь. Как мне после такого предательства смотреть его сиятельству в глаза? Да он меня и не помилует…»

Лидея огляделась. Вокруг было тихо и пусто — раннее утро, никто не придёт. Она подошла к полке, где лежали чистые простыни, взяла две самые большие, затем вернулась к Илларите и опустилась перед ней на колени. Руки дрожали — да жива ли графиня? Уж больно неподвижна…

Ан нет, дышит.

Лидея осенила себя руной благополучия, добавила к ней руну благодарности духам, а следом расправила одну простыню прямо на полу, рядом с телом девушки. Потом перешла на другую сторону, присела и, взявшись за бедро и плечо бесчувственной Иллариты, перекатила её на простыню, заворачивая в неё, как в кокон.

— Простите, миледи, — шептала прачка, проворно работая руками. — Простите! Духи предков, не казните — не по своей воле, только ради семьи…

Далее надо было донести свёрток до телеги, но девушка оказалась тяжелее, чем женщина думала, и задуманное получилось не сразу. Лидея несколько раз приподнимала ношу и снова опускала, чувствуя, что вот-вот выронит. Наконец, она приловчилась, взяла свёрток поудобнее и подняла леди, прижав её к груди. Постояла, собираясь с силами, и, шатаясь, донесла-таки до телеги, стоявшей снаружи у стены прачечной.

А потом едва не упала, переваливая ношу через борт. К счастью, удалось и самой устоять, и миледи не с размаху опустить. Кое-как отдышавшись, прачка уложила Иллариту на самое дно и сверху набросила на неё вторую простыню.

— Ничего, ничего, — бормотала она себе под нос, сдувая прилипшую ко лбу прядку. — Сейчас закидаю, потом за лошадью — и прочь отсюда, пока в замке её сиятельства не хватились.

Лидея несколько раз сходила в прачечную за приготовленными с вечера корзинами и расставила их по бокам от спящей. Тяжёлые, полные мокрых простыней, сорочек, наволочек и скатертей, они нависали над телом, скрывая его от чужих глаз.

Лидея отступила на шаг, оглядела телегу и убедилась — всё выглядит обычно и невозможно догадаться, что за корзинами лежит молодая женщина.

— Духи, помогите, — прошептала, выводя руны защиты. — Пусть мои дети не пострадают! Когда всё закончится, я принесу вам щедрые дары.

Она снова осенила себя и, оглянувшись на гружёную телегу — оставлять ту без присмотра было страшно, но делать нечего! — отправилась на конюшню.

Там давно все были на ногах — подручные старшего конюха выводили из денников рабочих лошадей, чистили их и запрягали: в бричку водовоза, в телегу угольщика, в коляску экономки. Пока господа досматривали последние сны, прислуга приступала к своим обязанностям.

На кухне растапливались печи, чистились овощи и замешивалось тесто. Угольщик отправлялся за дровами