Попаданка. Седьмая казнь дракона - Лилия Тимолаева

— Агата Зорина, — ответила я. — Человек, который оказался здесь по чужому замыслу и останется только по собственному выбору.

Последние слова вышли раньше, чем я успела подумать.

Сайлас повернулся ко мне.

Я ещё не видела настоящую дорогу домой после разрушения механизма. Не сделала окончательный выбор. И всё же внутри уже знала, каким будет ответ, если возможность откроется.

Гектор начал назначать первое собрание Совета. Представители кварталов спорили о числе мест, доступе к запасам воды и людях, пропавших в ранних повторениях. Память вернулась ко всем в разной степени, и город нуждался не в одном объяснении, а в долгом разговоре.

Сайлас устал стоять. Я заметила это по тому, как он перенёс вес на одну ногу.

— Нам нужно уйти, — сказала я.

— Совет ещё не закончил.

— Он не закончит сегодня.

— Убедительный довод.

Мы спустились с площади к тени восточной галереи. Там камень сохранился, и на узкой скамье можно было сесть. Сайлас опустился рядом, прислонился к стене и закрыл глаза на несколько мгновений.

Я не отпускала его руку.

— Ты назвала меня Саилареном, — произнёс он.

— Я услышала имя, когда разрушалось солнце.

— Его не произносили в Ауреме со дня моего заточения.

— Почему ты сам не сказал?

— Истинное имя дракона связывает все части его силы. В цепях оно дало бы Мероду ещё один путь управления.

— А сейчас?

Сайлас открыл глаза.

— Сейчас оно принадлежит мне.

— Я не связала тебя, когда произнесла?

— Нет. Ты напомнила силе, кому она принадлежит, и отказалась удерживать её в городе.

— Значит, я могу называть тебя так?

Он выдержал короткую паузу.

— Когда мы одни.

— Сайлас звучит короче.

— И безопаснее в споре. Полное имя придаёт вашим обвинениям излишнюю торжественность.

Я улыбнулась.

— Хорошо, Сайлас.

— Несколько разочарован, как быстро вы отказались от редкого преимущества.

— Я сохраню его для особых случаев.

Он поднял мою ладонь и коснулся губами светлого следа открытого глаза. Прикосновение было коротким, но от него внутри стало теплее, чем от поднявшегося солнца.

— Спасибо, — сказал он.

— За имя?

— За то, что не позволила городу оставить последнюю цепь.

Я села ближе.

— Ты тоже не позволил мне уйти в пустое мгновение вместе с Меродом.

— Я обещал партнёрство.

— У тебя странный способ выполнять обещания. Обычно люди начинают с менее опасных дел.

— Например?

— Совместного завтрака.

— В Ауреме всё ещё утро. У нас есть возможность исправить порядок.

Мы рассмеялись, и этот смех оказался первым звуком, не связанным с бегством, ритуалом или ожиданием конца дня.

В галерею вошла Юна. Она несла металлическую пластину первой печати, свёрнутые записи и небольшое зеркало из старых комнат Руты. За ней шли двое стражников с тяжёлой рамой памяти.

— Северное крыло устояло, — сказала она. — Зеркало больше не затягивает внутрь. После разрушения петли оно показывает воспоминания последовательно.

— Какие? — спросила я.

— Все, которые Рута успела сохранить. Включая разговор с королевой Эстерой, подделку печати и запуск первого повторения.

— Передай их Совету.

Юна прижала записи к груди.

— Они увидят, что Рута сделала.

— Должны увидеть всё. И её попытку спасти город, и обман Сайласа, и то, как она подготовила моё появление.

— Люди могут возненавидеть её.

— Это тоже их право. Память не должна снова становиться удобной версией.

Сайлас кивнул.

— Эстера хотела именно этого. Чтобы решения проверяли, даже если они принадлежат тем, кого любят.

Юна посмотрела на него.

— Вы готовы свидетельствовать перед Советом?

— Когда смогу стоять без стены.

— Тогда я начну с записей.

Она ушла к площади.

Сайлас проводил зеркало взглядом.

— Рута наконец получит суд, которого сама лишила меня.

— Ты хочешь её осуждения?

— Хочу правды. Возможно, через год ответ будет другим.

— А сейчас?

— Сейчас я не готов прощать её за триста лет.

— И не обязан.

Он сжал мои пальцы.

— Спасибо, что не требуешь благородства сразу после освобождения.

— У тебя достаточно времени.

Мы оба замолчали, услышав смысл фразы.

Достаточно времени.

Раньше оно звучало в Ауреме как насмешка. Теперь следующий час не обязан был исчезнуть. Сайлас мог злиться год, десять лет или всю жизнь. Я могла разбираться с памятью Руты столько, сколько потребуется. Ни один рассвет не вернёт нас к исходной точке.

Из глубины дворца донёсся протяжный звон.

Камень под ногами отозвался слабой дрожью.

Я поднялась.

— Сердце механизма.

Сайлас тоже попытался встать.

— Ты останешься здесь.

— Мы уже обсуждали ваши попытки решать за меня.

— Ты едва держишься.

— Поэтому пойдём осторожнее.

Я хотела спорить, но выражение его лица напомнило: свобода включала право оценивать собственные силы. Я обхватила его за пояс, он опёрся на моё плечо, и мы направились к нижней лестнице.

Гектор встретил нас у входа в служебный канал.

— В сердце города открылся проход, — сказал он. — Свет не похож на прежние линии. Он показывает другое место.

Сайлас посмотрел на меня.

Я почувствовала, как внутри всё остановилось.

— Мой мир?

— Юна считает, что да.

Мы спустились под дворец.

Путь, по которому нас вели кольца, изменился. Золотые линии погасли, защитные решётки стояли открытыми, вода свободно текла по каналам. В местах, где прежде гудела сила Мерода, теперь слышались только шаги и голоса людей, разбиравших обломки.

Сердце чёрного солнца осталось без колец.

Внешнее лежало на полу, расколотое у северной колонны. Среднее рассыпалось на пластины с именами хранителей. Внутреннее остановилось вертикально, образовав широкую раму.

Внутри неё находилась моя квартира.

Настоящая.

Я узнала утренний свет за окном, рисунок дерева на столе и ключи, которые оставила перед исчезновением. Время по другую сторону шло. За стеклом двигались машины. Занавеска колыхалась от воздуха, и каждый её поворот был новым.

На кровати лежало моё прежнее тело.

Рядом сидела женщина, державшая его за руку. Она подняла голову, словно почувствовала мой взгляд, но смотрела не на проход, а на лицо Агаты.

Я подошла к раме.

Между мирами не было стекла. Прохладный воздух коснулся пальцев. Я услышала дождь, шум далёкой улицы и своё имя, произнесённое человеком рядом с кроватью.

Это не было воспоминанием.

Один шаг вернул бы меня домой.

В собственное тело, к людям, которые ждали, к жизни, оборванной чужим