Вершитель хаоса - Марина Адлер

Чувствую, как тело разрывают на части, как кровь вытекает из плоти, как мои органы выпадают наружу еще до того, как успеваю отключиться. Но потом боль становится настолько сильной, что теряю сознание. И даже в беспамятстве четко, словно со стороны наблюдаю, как чудовище продолжает рвать, вгрызаться в мою плоть, словно вечность мечтало уничтожить.

***

Глаза распахиваются в темноте, и первое, что чувствую — это прикосновение. Чьи-то пальцы скользят по моему плечу, нежно, осторожно. Я вздрагиваю, инстинктивно отпрыгивая в сторону, но прикосновение не исчезает. Оно переходит на мое лицо, касаясь щеки, словно кто-то недавно целовал это место.

Прижимаю ладонь к лицу, чувствуя остаточное тепло.

Взгляд сам скользит по комнате к смежной двери, к той, что ведет в комнату Хаоса. Я жду, что дверь откроется, что появится его силуэт, хищная улыбка растянется в лукавом признании глупой затеи напугать. Но ничего не происходит. Дверь остается закрытой, и в комнате никого нет, кроме меня.

«Может быть, это был сон? Часть кошмара, который еще не отпустил мой разум?» — мелькает правдоподобная мысль в голове.

Я натягиваю одеяло повыше, осознавая, что спала только в трусиках, и грудь полностью обнажена. Холод пронизывает тело, напоминая о леденящей тьме. Сворачиваюсь в клубок, переворачиваясь на бок, пытаясь уснуть снова. Но сон не приходит. Вместо этого отчетливо слышу звуки.

Тихие шаги.

Они раздаются с другой стороны смежной двери, в комнате Хаоса. Я замираю, прислушиваясь. Шаги медленные, осторожные, словно кто-то ходит туда-сюда, не в состоянии найти покой. Я понимаю, что это Хаос. Он тоже не спит. Он тоже борется с чем-то, что не дает ему отдохнуть.

Мне хочется встать, пойти к нему, открыть дверь и просто быть рядом. Хочется сказать, что мне жаль и как не хотела причинять ему боль. Что просто устала. Но я не двигаюсь и с места. Помня о его гневе, о том, как глаза Хаоса горели яростью, когда он узнал, где была, остаюсь в своей кровати, натягивая одеяло еще выше на себя. Снова прячусь в нем словно в коконе.

Шаги продолжают раздаваться, но я закрываю глаза, пытаясь не думать о том, что происходит по ту сторону двери. Вместо этого думаю о доме. О своей маленькой квартире в Лондоне, о том, как выглядит мой балкон с видом на парк. О том, как пахнет порошком и любимыми недорогими духами в моем шкафу, когда открываю его по утрам. Как звучит голос Алекса, когда он смеется.

Мысли постепенно, но становятся более туманными, размытыми. Разум начинает дрейфовать по закоулкам сна, и я позволяю ему это сделать, потому что сон — это единственное спасение от реальности, которая слишком жестока и сложна. На этот раз он приносит мне покой.

***

Я вижу себя маленькой, не старше семи лет. Светлые вьющиеся волосы развеваются на ветру, а рядом со мной идет отец. Его надежная теплая рука держит мою, когда мы гуляем по парку, и вокруг нас летают бабочки. Сотни, может быть, тысячи бабочек всех цветов радуги. Смеюсь, вытягивая руку, пытаясь поймать одну из них. Бабочка садится сама мне на палец, и я замираю, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть чудо.

— Видишь, Лис? — говорит отец, и его голос звучит ласково, как всё, что когда-либо существовало хорошего в моей жизни. — Бабочки — это символы трансформации. Они начинают жизнь как гусеницы: неприметные, медленные, страшноватые. — Смеется он. — Но потом они превращаются в прекрасных неземных существ.

Я смотрю на отца, и в его глазах вижу мудрость, которая кажется бесконечной в этом возрасте.

— Иногда в жизни мы становимся гусеницами, — продолжает он. — Мы застреваем в коконе, где полно страха неизвестности. Мы не знаем, что произойдет дальше, и это пугает нас. Но это необходимо. Такова часть процесса. Потому что, только пройдя через многое, мы можем стать теми, кем нам суждено быть. Отыскать свой путь.

Бабочка улетает с моего пальца, и я наблюдаю, как она поднимается выше и выше, пока не исчезает в зелени листвы деревьев.

— Но помни, — говорит отец, опускаясь на корточки и прижимая меня к себе, — что даже когда ты в коконе и кажется, что нет выхода, ты не одна. Я всегда буду рядом. Всегда буду верить в тебя. Знаю - ты сможешь стать той бабочкой, которой суждено расправить крылья.

В этот момент крепко обнимаю отца, присевшего передо мной, прижимаюсь к нему в ответ, чувствуя тепло и любовь. И в этот момент вдруг понимаю нечто важное. То, что связано с Королевой Пик, с Хаосом, с этим безумным миром, в который попала.

Я понимаю, что нахожусь в коконе. Что это испытание, эта боль, эти манипуляции — это всё часть некоей трансформации.

***

Открываю глаза с этой мыслью, свежей и чистой, как утренний ветерок.

Слуги уже суетятся в комнате. Две пешки в белых фраках молча готовят для меня одежду. Приподнимаюсь на локте, присматриваясь. Это чёрное платье, ещё более откровенное, чем вчера. Спереди оно едва прикрывает грудь, а сзади полностью открывает спину. На столике у кровати на подносе лежит завтрак — фрукты, хлеб, сыр, и хрустальный кувшин с молоком.

— Замок готовится к балу, — говорит одна из пешек, её голос звучит строго — Королева хочет видеть вас в её апартаментах перед началом вечера.

Киваю, не в состоянии ответить. Разум всё ещё находится в парке с отцом, чувства переполнены воспоминаниями. Отправив слуг, одеваюсь сама без их помощи, завтракаю молча, думая о том, что произойдет сегодня. Внутри будто что-то поменялось. Воля становится крепче, хоть и снова ощущаю, что Принц набросил на замок свои чары. Однако теперь меня мало занимает его подлость и колдовство, думаю только о том, что должна сделать, чтобы выбраться отсюда. Больше не чувствую себя жертвой. Я чувствую себя гусеницей, которая медленно, но верно превращается в бабочку.

***

Апартаменты Королевы Пик находятся в самой высокой башне замка. Лестница, ведущая туда, выложена чёрным мрамором, украшена золотыми статуями существ, которые походят на демонов или богов. Охрана провожает меня молча, и я поднимаюсь выше и выше, пока не достигаю огромной двери, украшенной красными рубинами.

Дверь открывается сама по себе, и я вхожу в комнату, которая словно сочетает в себе спальню, кабинет и тронный зал.

Королева Пик сидит в кресле, которое