Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

У всей этой договоренности — у проклятого контракта, который я подписала, — есть четкое начало и конец. Я просто надеюсь, что мы расстанемся друзьями, когда наши шесть месяцев наконец закончатся.

Но, проходя по коридору к кухне, чтобы налить себе хороший бокал вина после напряженного обеда, я ощущаю навязчивую правду, от которой больше не могу уворачиваться.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Назовите это глупостью.

И да, через шесть месяцев я, возможно, буду чувствовать иначе.

Но сейчас, идя по его дому, который становится слишком знакомым, я не могу представить, как уйду и не буду скучать по этому.

По нам.

По нам, которых не существует.

По нам, которых не может быть.

По нам, которые являются ужасной выдумкой моего воображения.

Но когда я захожу на кухню, вижу Итана, прислонившегося к столешнице, и замираю на месте.

Рукава у него закатаны. Пиджак сложен и брошен на спинку стула у острова, а лицо выглядит измотанным.

Уставшим.

Раздираемым противоречиями.

Он выглядит так, как ощущается яма у меня в животе.

Я останавливаюсь в дверях, тревожные мысли теснятся в голове, пока я не могу думать ни о чем, кроме того, когда он решит, что все это безумие, и отправит меня в изгнание раньше срока.

После большого свадебного спектакля у нас на самом деле не будет веской причины проводить много времени вместе ради поддержания видимости.

Он поднимает взгляд, замечает меня и дарит короткую улыбку, которая не доходит до глаз.

Они такие темные — беззвездная синяя ночь без луны.

Сердце подскакивает в груди.

Бесполезно пытаться его укротить или в тысячный раз напоминать себе, что между нами нет ничего настоящего.

Сердце нерационально, особенно когда оно хочет Итана Блэкторна.

Отчаянно.

Но когда его улыбка исчезает, короткий прилив облегчения и счастья от встречи с ним превращается в страх.

— Привет, Страничка, — говорит он.

— Ты рано дома. Все в порядке? — Я заставляю себя улыбнуться, обхожу огромный кухонный остров и целую его в щеку.

Он протягивает руку и кладет ладонь мне на поясницу, удерживая рядом. Его губы касаются моей макушки, и я беспомощно таю, когда чувствую, как он вдыхает мой запах.

Кто бы мог подумать, что этот угрюмый, хмурый зверь способен быть таким нежным, когда нюхает меня, словно розу?

— Все нормально, — говорит он, но в его теле все еще есть напряжение, которое не совпадает со словами. — Закончил с работой пораньше.

Только с работой? И все, что нормально, касается только этого?

О нет. Я напрягаюсь и отстраняюсь вопреки здравому смыслу.

—...а если не о работе? Все в порядке?

— Я не это имел в виду. — Его костяшка скользит по моей щеке так легко, что я почти не чувствую прикосновения. — У нас все хорошо. Не волнуйся.

— Но? — Сердце замедляется.

— Слишком многое изменилось за очень короткое время. — Он делает долгий, медленный выдох. — Я хочу оставить прошлое позади и двигаться дальше, но для этого...

Он резко замолкает, глаза пронзительные до боли.

— Все хорошо, — говорю я, хотя умираю от желания узнать, что он сдерживает, почему позволяет себе быть уязвимым.

Что он все еще от меня скрывает?

В этих резких синих глазах спрятано столько тайн.

Иногда кажется, что они меня топят.

Но больше всего я не хочу видеть его таким. Будто какой-то невидимый страх, сожаление или плохое воспоминание держит его за горло.

— Тебе не нужно рассказывать мне сейчас. Только если ты готов. — Мой голос тихий, почти шепот.

Его глаза вспыхивают болью, от которой у меня едва не ломается сердце.

— Но я должен, Страничка. В этом и проблема. Если я когда-нибудь хочу двигаться дальше, мне нужно рассказать тебе, почему я уехал из Портленда. Ты должна знать, что случилось тем летом.

16

ВСЕ СОЖАЛЕНИЯ (ИТАН)

Много лет назад

Маленький камешек в моей ладони нагрелся на солнце.

Я пару раз подбрасываю его и ловлю, прежде чем швырнуть поверх волн.

Август. Почти пора возвращаться домой, в этот сраный Нью-Йорк, и меня уже тошнит от одной мысли.

Домой?

Нет уж.

Даже от этой мысли плечи сводит напряжением.

Слишком много ожиданий.

Слишком много нотаций.

Слишком много прямых вопросов о том, когда я наконец возьмусь за ум. Забавно слышать такое от родителей, которые ни дня в жизни не работали.

Все хотят меня привязать.

Но, по крайней мере, мама с папой больше не таскают меня по своим благотворительным любимчикам. Уже что-то, наверное.

Где-то глубоко мне были не противны сами причины, но мероприятия были такими же отвратительными, как и люди.

Самовлюбленные, пустые придурки, все до одного настолько помешаны на красивой картинке, что, наверное, дрочат на собственное отражение.

Даже моим родителям я был нужен только для того, чтобы они лучше выглядели.

Улыбнись в камеру.

Подыграй.

Будь взрослым, умным, добросердечным сыном Блэкторнов, которым я не являюсь.

Еще одна причина, почему лето в Мэне никогда не длится достаточно долго. Только теперь дед наседает на меня, пытаясь втянуть в семейный бизнес.

Привязать меня своим наследием, даже если оно лучше всего, что предлагают мои родители.

Бред.

Я пожимаю плечами, разминаю их и опускаюсь на теплый причал. Лениво вожу носком кроссовка по воде, пока не чувствую укол.

— Черт!

Щепка забивается мне под ноготь, и я выдергиваю ее, глядя, как выступает ржавая красная капля крови.

Человеческая хрупкость.

Боль.

Что-то настоящее.

Разве не этого я хочу больше всего?

Даже если ради этого придется записаться в армию США. Рядом со мной лежат глянцевые вербовочные буклеты, и я беру один, перелистываю.

Пойти служить — значит сбежать из семейного ада, от всех людей, решивших за меня мою судьбу.

Может, в учебке я наконец получу чертову передышку от всех, кто клюет мне голову просьбами, обязанностями и ожиданиями.

Это выматывает, когда все смотрят на тебя и видят только то будущее, которое сами для тебя придумали.

Они никогда не видят меня.

Даже дед, который всегда прикрывал мне спину, все равно пытается впихнуть меня на зимнюю стажировку, которая мне ни черта не интересна.

Перекладывать бумаги у него в офисе, работать на него, пытаться вырастить в себе аппетит к тому, чтобы очаровывать людей в костюмах и заставлять их отдавать недвижимость задешево.

Я понимаю. Он стар, у него огромное наследие, которое больше некому оставить, а мои родители с ним почти не разговаривают.

И все же это моя жизнь, и он первым согласится, что я не должен жить в чьей-то