Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

Только я каменею и не могу двинуться достаточно быстро. Не успеваю до того, как дверь распахивается и начальник полиции Джим Сонтер выходит наружу, глядя на меня так, будто я сам Люцифер во плоти.

Да, в прошлом мы с ним сталкивались, но на этот раз я пришел не создавать проблемы.

— Шеф? — бормочу я.

— Итан, — отстраненно говорит он, голос низкий и тяжелый.

Кожу покалывает.

Обычно шеф просто хмуро смотрит на меня, не в силах скрыть подозрение и раздражение.

Сегодня все иначе. В его выражении будто есть оттенок сочувствия.

— Сейчас плохое время, чтобы увидеться с Роллинсами?

— Смотря зачем. Ты парень Тейлор?

Черт, хорошего ответа на это нет.

— Мы были... вместе, — осторожно говорю я. — Почему? Что происходит?

Он шире открывает дверь.

— Да, думаю, тебе стоит войти.

Звук жутких рыданий становится только громче.

Сердце падает куда-то к лодыжкам.

Я не хочу туда входить.

Я уже знаю, что ничего хорошего там не найду.

— Просто скажите мне, — сипло шепчу я, не двигаясь ни на дюйм. — Что не так, шеф? Что случилось?

Старый коп бросает на меня еще один сочувственный взгляд, и от него мне становится страшно.

— Боюсь, дело в Тейлор.

Ледяные осколки вонзаются мне в грудь.

Я облизываю пересохшие губы.

— Что... что с ней?

За спиной Джима я вижу тусклую фигуру. Мать Тейлор, обмякшая на полу, свернувшаяся комком.

Ее ладони прижаты к белому лицу, плечи трясутся.

Это она издала тот крик, от которого душу вырывает из тела. Без сомнений.

Она и сейчас продолжает повторять «нет, нет, нет» как объявление надвигающегося безумия, не замечая нашего разговора снаружи.

Бедная женщина похожа на марионетку, у которой перерезали нити. Сломанная.

Ее хриплые рыдания не прекращаются.

Желудок переворачивается.

Раз.

Какая-то убитая часть меня уже знает, что произошло, но мне нужно подтверждение.

Мне нужно услышать, действительно ли это та катастрофа, о которой я думаю.

Секунды между ударами сердца превращаются в годы.

— Тейлор Роллинс прошлой ночью сорвалась на машине с обрыва, — тихо говорит шеф. Его слова влетают в одно ухо и вытекают из другого, просачиваются, как через треснувшее стекло; моя голова слишком разбита, чтобы удержать хоть что-то. — Утром мы нашли обломки.

Обломки.

— Она не выжила, — ровно говорю я.

— Нет, — прямо отвечает он. — Боюсь, не выжила. Мне очень жаль, парень.

Именно в этот миг гаснет свет.

Именно тогда солнце перестает восходить, а меня передают вечной ночи, и я понимаю: я не заслуживаю даже крошечного укола звезд.

Я соучастник убийства, официально или нет, и когда шеф просит меня дать короткие показания снаружи, я лгу ему прямо в лицо.

17

ВСЕ ТЫ (ХЭТТИ)

Святое летающее дерьмо.

Я смотрю на Итана и думаю, что мое сердце только что провалилось внутрь.

За него. За мальчика, каким он был, — растерянного, ничего не понимающего мальчишку, столкнувшегося с одной из самых жестоких реальностей, с какими только может столкнуться юный мужчина.

И за мужчину, которым это сделало его теперь.

Неудивительно, что он такой Итан.

Такой закрытый, с колючей проволокой и драконами на страже сердца.

И неудивительно, что кажется, будто он истекает кровью в одиночку, тихо свернувшись и раненый в месте, куда никого больше не пускает.

— Ну? — Он смотрит на меня выжидающе.

— Эм. Э-э-эм, господи. — Голос у меня хриплый, сердце застряло в горле. Я хочу протянуть к нему руку, но не знаю, позволил бы он мне сейчас. — Я понятия не имела, Итан. Ни за что бы не догадалась. Никогда в жизни.

— Я хорошо это прятал. Похоже, сработало.

— Да, ничего себе. Марго мне никогда не рассказывала. — Я хватаюсь за столешницу, чтобы удержаться на ногах, полностью оглушенная. Костяшки пальцев белеют, но я не могу заставить себя расслабить хватку. — Подожди, а она вообще знала?

— Черта с два. — В его голосе появляется жесткость, обычно не направленная на меня. — Никто не знал. Ни одна живая душа. Никто, кроме деда.

Я медленно моргаю.

— Ты рассказал Лео?

— Не словами. Я доковылял домой и обчистил его бар, как только понял, что у Холдена выходной. Дед нашел меня на грани отключки. Почти слепого и почти мертвого на полу.

Итан отрывается от моего взгляда и начинает ходить по комнате, будто не в силах оставаться на месте.

Я понимаю.

Иногда, когда тебе так больно, кажется, что кожа стала слишком тесной. Нужно двигаться, чтобы хоть чем-то отвлечься.

— Должно быть, это было ужасно, — шепчу я.

— Для меня? — Он усмехается. — Нет, я отделался слишком легко, Страничка. Я заслуживаю каждую секунду горя. Мне надо было с самого начала сказать ей, что я во всем разберусь. Это было несложно. Я вообще не должен был позволять ей уйти из дома в таком состоянии. Какой никчемный кусок дерьма... — Он обрывает себя, руки дрожат, сжимаются в узловатые кулаки. — Она, наверное, очень быстро поняла, что надежды нет. Она пришла ко мне за помощью, за уверенностью, а я плюнул ей в лицо.

Мне больно за него.

Каждый вдох будто втягивает соленую воду, и я пытаюсь сдержать слезы, пока в носу жжет.

— Итан, нет. Ты не можешь так. Ты не можешь изводить себя за то, что случилось, когда ты был едва взрослым, только начинал жить.

В его глазах нет жалости к себе.

Они скользят ко мне, горькие и холодные, холоднее залива Каско в январе.

— Еще как могу, Хэтти. Не притворяйся, будто это не моя вина. Я тот ублюдок, который ее обрюхатил, тот козел, который ее игнорировал. Тот трусливый маленький червь, из-за которого она убежала. Она ушла, ослепленная болью, сама не своя. Она думала, что ее жизнь разрушена из-за меня, и не следила за дорогой. Она потеряла жизнь, и мой ребенок тоже.

Он вдыхает так, будто дышит иглами, и каждый вдох разрывает его изнутри.

Потом отворачивается, его огромные плечи медленно поднимаются и опускаются, больные, избитые кошмаром, в котором он жил.

Я стираю слезу, прежде чем подойти ближе, прежде чем осторожно сжать его плечи, сливаясь с его болью, и, господи, она ошеломляет.

— Ты не знал. Не мог знать, — шепчу я, мысленно умоляя его дышать, посмотреть на меня.

В конце концов он поворачивается, и его взгляд останавливается на моем, но прорезает насквозь.

Я не знаю, как облегчить такое дикое горе.

Даже не знаю, смогу ли.

Но я ненавижу чувствовать себя такой бесполезной, такой потерянной перед лицом чего-то вроде...

Иисусе, вот этого.

— Я был слишком эгоистичным придурком, чтобы заботиться. Чтобы