Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

— Итан. — Ее голос ломается на моем имени, рука опускается, потом сжимается в кулак.

Ногти у нее обгрызены, цвет последнего маникюра потускнел.

Мне никогда особо не нравились ее ногти.

Именно поэтому я всегда хотел, чтобы она пользовалась ртом, а не руками, когда касалась моего члена, потому что она вечно выбирала ослепительно яркие цвета и слишком длинные накладные ногти.

Ни одна моя мысль не имеет смысла. Такое чувство, будто она только что ударила меня в нос, и меня шатает.

Это и моя вина тоже.

Потому что я тот идиот, который трахнул ее на несколько раз больше, чем следовало, но я не могу заставить себя сказать хоть что-то правильное.

Я слишком молод. Слишком туп. Слишком оглушен.

Будь милым. Это Марго постоянно мне твердит, и здесь это могло бы многое изменить.

Но прямо сейчас в моем мрачном идиотском мозгу нет нейронных связей, отвечающих за доброту.

Тейлор поднимает на меня взгляд, ее лицо закрывается. Она выглядит так, будто снова готова сбежать.

Может, я смотрю на нее злобно, или хмурюсь, или у меня отвисла челюсть, я не могу понять.

Все немеет.

— Мне нужно время, — отрезаю я, выталкивая слова. — Подумать, разобраться.

Она делает шаг назад.

Ее вьетнамки мягко шлепают по дереву.

Что бы она ни надеялась получить — объятие, обещание, ответ на вопрос, как нам, черт возьми, распутать наши жизни, — она этого не получает.

— Время? — Она смотрит на меня, губы снова дрожат, разбитые. — Господи, я знала, что это глупо. Прощай! — торопливо выпаливает она, и лицо опять распадается в горячих, беспорядочных слезах.

Потом она уходит.

А я остаюсь один на этом причале, в наступающей темноте, с убийственным знанием, что стану отцом.

Мне требуются часы, чтобы сдвинуться с места, будто меня срастили с деревянными досками под ногами.

Когда я наконец двигаюсь, то пропускаю ужин, иду прямо в постель и до утра смотрю в потолок, пытаясь обхватить разумом конец мира таким, каким я его знал.

Молодец, тупая башка.

Ты станешь папочкой, а сам даже не мужик настолько, чтобы пойти работать на деда.

Я резко поворачиваюсь и бью кулаком подушку, желая врезать себе по лицу так, чтобы не осталось следа.

Это истерика.

Самая жалкая чертова вещь в мире после того, как сделал случайную девчонку беременной, но я думаю обо всем, о чем мечтал, обо всем, от чего надеялся сбежать, и о горьком, горьком факте: теперь все это исчезло навсегда.

Если бы она собиралась избавиться от ребенка, она бы уже сделала это после того, как я отмахивался от нее половину лета.

У меня не хватает сердца спросить ее. Или головы, чтобы принимать такое большое решение.

В конечном счете это ее выбор, и, похоже, она уже решила.

Я стану отцом.

Чертовым папашей.

Я, который кое-как протащился через школу и до сих пор не может собраться настолько, чтобы понять, чего хочет от жизни, кроме одного — не быть привязанным.

А теперь — вуаля! У меня есть еще один человек, чью жизнь я смогу портить восемнадцать лет.

Я никогда не был так растерян.

Очевидное решение — трусливое — сказать ей, что я не хочу быть частью ее жизни. Или жизни ребенка.

Я для нее, для них, ничего хорошего не представляю, и это не будет ложью.

Денег, которыми я мог бы ее засыпать, у меня хватает. Родители контролируют мой счет только затем, чтобы убедиться, что я не спускаю каждую копейку, которую они дают, на дурные привычки, незаконную хрень или мошенников.

Я ничего не чувствую к Тейлор Роллинс и не думаю, что когда-нибудь почувствую.

Но ребенок... это сложнее.

Мои родители никогда не вели себя так, будто хотели меня.

Не по-настоящему.

Они всегда говорили, что хотели. Говорили правильные вещи и выполняли нужные движения. Я не сомневаюсь, что они любят меня по-своему, как и Марго, но я никогда не чувствовал, что действительно важен для них.

Как я могу передать это своему ребенку?

Заставить ребенка вырасти с мыслью, что отцу на него было глубоко плевать.

Часы проходят, пока я пытаюсь разложить собственное существование по полкам в голове.

Что я буду делать.

Что скажу ей.

Как подойду к новой жизни.

К рассвету я так и не сплю, но уже знаю, что должен сделать. Я одеваюсь и выхожу из дома до того, как просыпаются дед или Марго, еду к Тейлор.

Я встречу последствия лицом к лицу, скажу ей то, что должен был сказать вчера.

Скажу, что не отступлю. Что буду рядом с ней и ребенком.

Для этого нам не нужно быть вместе, но мы разберемся с этим совместным родительством, и я найду способ остаться поблизости.

Я останусь в Портленде надолго и сделаю все, чтобы стать лучшим отцом, насколько это вообще возможно.

Черт, может, я даже соглашусь на ту стажировку в Blackthorn Holdings.

Открою разум и расширю горизонты.

Сейчас это кажется удушающим — отказаться от других планов, — но ладно. Я постепенно с этим смиряюсь.

Я готов поступить правильно.

Я смогу пережить свои будущие ошибки, если хотя бы буду стараться.

Родители Тейлор живут в маленьком доме с заросшим передним двором, сорняки лезут выше забора. Я бывал здесь несколько раз.

Чего я не ожидаю увидеть, так это полицейской машины у дома.

Что теперь?

Я хмуро смотрю на машину, паркуясь у обочины возле их дома, на противоположной стороне улицы, держась на расстоянии.

Не та публика, на которую я надеялся, и я думаю, подходящий ли сейчас момент.

Мне нужно поговорить с Тейлор наедине, но если ее родители должны быть рядом, значит, так тому и быть.

Живот скручивает, когда я вылезаю из машины и захлопываю за собой дверь.

Путь к входной двери кажется вечностью, но в конце концов я стою на их крыльце.

Ну что ж. Будь что будет.

Но прямо перед тем, как я стучу, раздается ужасный звук.

Крик?

Определенно звук такой сырой, такой нутряной, что прорезает меня насквозь. Рваный и болезненный, от него волосы встают дыбом.

Я замираю и вслушиваюсь, напрягая слух.

— Нет, нет, нет, — кто-то повторяет снова и снова.

Мать Тейлор.

Ледяная тревога оседает во мне, пока я зависаю на пороге.

Нет. Нет.

Мать Тейлор продолжает повторять это единственное убийственное слово, пока оно не вползает мне в голову.

Проклятье, может, мне стоит уйти и попробовать позже.

Сейчас явно ужасный момент, и я только подолью масла в огонь, что бы там ни