Марена и Кощей - AlanaDargo

от холода волосы встают дыбом. Но ты не переживай за меня. Я хоть и князь, а рос, как репей на сапоге папаши, чего я только не ломал — и руки, и ноги, а матушка меня крапивой била, говорила, не князь растет, а зверёныш бешеный… Вот потому, наверное, ты мне так сразу к сердцу пришлась, что тоже, как кошечка дикая.

Ты спрашивала про тварей, что нападают на поселки. Нет, все спокойно. Не переживай. Целый день слоняемся без дела, только носы морозим, а тварей так никаких и не видели…»

Врет или не врет?

Стал бы он рассказывать, если бы действительно на поселки твари какие-то нападали?

Марена вздохнула, бережно сложила письма в сундучок, и переложила его под другую половицу. И принялась наводить в избе порядок. Подняла шубу, что со злости зашвырнула под лавку и на пол упал осколок зеркала.

Ох…

Она то и забыла про него.

Марена села на корточки и взяла осколок. Зеркало, да зеркало. Ничего особенного. Может, Змей просто решил подарить ей осколок зеркала? Это у него такая манера извиняться? Впрочем, зеркала в Навийграде были на вес золота — подарок, конечно, приятный. Но что-то Марене подсказывало, что все не так просто с этим осколком. Она протерла его краем рубахи, и поверхность потеплела в ее пальцах. А вместо своего отражения она увидела лицо Змея. Охнула и уронила.

— Подними меня, танцовщица! — из зеркала раздался голос. — Поговорить с тобой хочу.

— Поговорить? Ты хотел меня сожрать? С какой стати я буду с тобой разговаривать?

— А с той, что думаю враг у нас с тобой общий.

— Сначала ты пытаешься меня сожрать, а потом пытаешься со мной разговаривать!

— Всему есть объяснения.

— Они меня не волнуют! Ты должно быть хочешь, чтобы я тебя отпустила? Ну уж нет!

Марена встала, и открыв дверь зашвырнула зеркало в ближайший сугроб.

— Вот там тебе самое место! — крикнула она.

Она не успела захлопнуть дверь, когда двор наполнился голосами. Это царские рыбаки вернулись с уловом. Сначала Марена хотела было вернуться в избу, но увиденное пригвоздило ее метровыми гвоздями к полу.

Мужики тащили по снегу какое-то существо. Пузыреобразное брюхо колыхалось, волосы замерзшей паклей прилипали к снегу.

— Экая тварь нам попалась! — усмехнулся один.

— Чучело сделаем! Гордей похвалит! — отозвался другой.

Марена бросилась по снегу, в одних лаптях, даже шаль не накинула. Едва не расшибла лоб об ворота.

На снегу, запутавшаяся в сеть, лежала ее старая знакомая. Озерка. Сомнений в том, что она мертва больше не оставалось.

— Я ее заберу, — сказала Марена.

Рыбак поскреб бороду, руки у него были красные, обмороженные, лицо обветренное, но красивое — одень такого в расшитый кафтан и от барина не отличишь.

— Чудная. Зачем тебе эта мертвая жаба?

Зачем? Она и сама не знала. Полусгнивший, полуразложившийся труп, в котором и Озерку узнать было практически невозможно. Не вернуть уже, не воскресить.

Но мысль, что где-то на грязном столе кто-то выпотрошит Озерку охотничьим ножом, а потом сделает из нее чучело, чтобы люди потешались и смеялись, поднималась внутри Марены такой волной негодования и ненависти, что во рту становилось кисло.

— Я… главная лекарка при дворце, и личная лекарка царевны Василисы. Я ее забираю. Ты смеешь мне перечить? Она мне нужна для… снадобий.

— Ух ты… Снадобья из этой жабы? Это какие? Яды что ли? И кто это такое выдумал? — рыбаки переглянулись. — Про сокольничих слышал, про стольничих, про ключников… одна даже бабой была, но, чтобы лекарка, да еще и главная.

— Мне сам Гордей Грозный дал этот титул. Я Весена, дочь Ротибора, — не уступая, крикнула Марена. — И пусть кто-то попробует меня не послушать!

— Дочь самого головореза… — рыбаки испуганно переглянулись. — Небось силу почуяла, что отец-то твой совсем рядом уже?

— Что? — Марена похолодела.

— Говорят Ротибор в Навийград собирается, чтобы на колени перед государем-батюшкой стать, и за все просить прощения.

— Когда собирается? — кровь отхлынула от лица Марены.

— Дорогие долги, стало быть, месяца два ему ехать, к весне будет.

Голова загудела. Марена даже холода не чувствовала, ей жарко стало, как в бане.

— Батюшка ваш едет, Весена Ротиборовна. Что ж вы в лице поменялись? — удивились рыбаки. — А жабу эту забирайте… не хватало еще проблем. Слишком громко кричите, стало быть, и правда особа важная.

— Положи ее рядом с избой, — глухим голосом приказала Марена.

О Ротиборе сейчас думать не стоило, слишком много всего… Еще немного, и она сойдет с ума.

Марена зашла в клеть, обежала взглядом инструменты и нашла серп.

Можно было, разжечь погребальный костей, но она боялась привлечь слишком много внимания. Рыбаки и так скоро всем разболтают, что она забрала у них тушу кикиморы для каких-то нужд.

Можно было попросить рыбаков, но как им объяснить зачем она закапывает болотную тварь вместо того, чтобы пустить ее на зелья?

Земля зимой все равно камень — об нее проще голову разбить. Сначала Марена расчистила ее от снега, а под снегом лед. С каждым ударом серпа, руки затекали от холода и усталости, а яма глубже не становилась.

На улице свистел ветер, небо затянуло темными тучами, и время от времени на землю оседал тонкий слой снега. Хотелось плакать от бессилия. После долгих усилий, удалось лишь немного нарушить поверхность, покрытую тонкой коркой льда.

Ветер шумел в ветвях и стучал ими друг о друга, в небе сгущались темные облака. Марена тяжело дышала от усталости. Бесполезно. Бессмысленно.

Она села на крыльцо, ощущая, как холод гуляет в ее теле, точно кровь застыла. Она смотрела на свои раскрасневшиеся руки, горели пальцы и щеки. Серп бликовал в свете луны.

Она потянула руку и коснулась тела Озерки — и нашла смерть, безвременье, холод и ничто потекло в нее, превращая гниения полуразложившегося тела в жилу.

Марена глубоко вздохнула, а когда отняла руку — тело старой знакомой осыпалось прахом и ветер легко подхватил ее, как хлопья снега. Понес над землей, закрутил снежным вихрем, точно душа вырвалась из клетки на свободу, и вместе ветром унеслась в небо.

Марена смотрела на землю, где еще недавно лежал распухшее, полусгнившее тело ее старой знакомой.

Ничего. Лишь прах, улетевший в небо. Она прикрыла глаза, но слез не было, лишь сухой жар в груди. Хотелось закричать, но даже на