Все началось с измены - Рина Рофи

Мы пошли в сад. Атмосфера была спасена, но трещина, тонкая и болезненная, прошла через наш только что построенный хрупкий мир. И я понимала, что эта случайная фраза маленькой девочки подняла со дна вопрос, который рано или поздно придётся задать. Кто я в этом доме? «Очень хорошая подруга» — это было щитом на сегодня. Но что будет завтра?

Мы стояли в прохладной тени дома, а из сада доносились счастливые, уже свободные от неловкости крики Демида и Алисы. Георгий, принеся напитки, замер рядом, его обычно невозмутимое лицо было напряжённым. Мы с ним обменялись быстрым, полным паники взглядом. Тайна, о которой все молчали, была вытащена на свет случайным детским вопросом, и теперь висела в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.

— Мария, не расстраивайтесь, — прошептал Георгий так тихо, что я едва расслышала. Его глаза были полны искреннего сочувствия. — И… не думайте об этом. Господин… всё уладит.

Но «уладить» уже было нельзя. Вопрос был задан. Не словами, но тем леденящим молчанием, той болью в глазах Демида. Я стояла, обняв себя руками, как будто могла защититься от этой внезапно обрушившейся реальности. В глазах стояли слёзы, но я отчаянно пыталась их сдержать, глядя, как в доме, всего в нескольких метрах, снова звучит смех.

И тогда он подошёл. Маркус. Его шаги были бесшумными, но его присутствие ощущалось физически. Он не сказал ничего. Просто обнял меня, крепко, почти болезненно, притянул к себе, и на мгновение я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как дрожу. Его рука легла мне на затылок, прижимая ближе.

— Поговорим? — спросил он тихо, прямо над моим ухом.

Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

Он взял меня за руку и повёл не в дом, а в глубь сада, к уединённой беседке, увитой ещё не цветущим виноградом. Там было тихо и прохладно. Он усадил меня на деревянную скамью, сам сел рядом, но не отпускал мою руку. Его лицо в полумраке беседки казалось высеченным из мрамора — жёстким и уставшим.

— Начнём с того, сколько мне лет, — сказал он, и его голос звучал странно отстранённо, как будто он диктовал сухую справку. — Пожалуй, это важно. Демиду, как ты знаешь, восемь. Мне — тридцать три.

Я кивнула, сжимая его пальцы, будто они были якорем в этом внезапно бушующем море.

— С его мамой, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня, в прошлое, — я познакомился в Англии, в университете. Это была… просто интрижка. Не более. Никаких чувств, никаких планов. — Он сделал паузу, и его челюсть напряглась. — Потом она сообщила, что беременна. Я предложил помощь. Любую, на какую она согласится: если аборт, то деньги, если рожать — помогат и участвовать. Она решила рожать. Отношений между нами не было и быть не могло. Было только… решение помогать и участвовать в жизни ребёнка. Как факт. Как обязанность.

Он говорил монотонно, выверенными фразами, будто отчитывался на совещании, но под этой холодной оболочкой чувствовалась давно загнанная внутрь, невысказанная горечь.

— Но… она умерла. При родах. — Эти слова он выдохнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое — не боль от потери любимой, а тяжёлое, давящее чувство вины и обречённости. — Осложнения. Никто не ожидал.

Он замолчал, и тишина в беседке стала оглушительной. Я сидела, не дыша, чувствуя, как слёзы, которые я пыталась сдержать, наконец прорываются и беззвучно текут по моим щекам. Они были не только за ту женщину, которую я никогда не знала. Они были за маленького мальчика, который никогда не чувствовал материнских объятий. И за этого мужчину рядом, который в двадцать пять лет внезапно стал отцом-одиночкой с новорождённым на руках и грузом смерти на плечах.

— Тогда я уже формально занимал пост ген. директора в компании семьи, — продолжил он, уже снова вернувшись к деловому тону, как будто это было единственное, что удерживало его от падения. — С финансами проблем не было. С няньками тоже. Моя мама, бабушка Демида, отошла от дел в компании и взяла на себя часть обязанностей, пока мы были в Европе. Позже… Когда Демиду было 2 года, мы переехали в Россию. Георгий поехал с нами. — Он произнёс имя мажордома с такой безграничной благодарностью и признательностью, что у меня снова сжалось сердце. — Он стал… всем. Няней, управляющим, единственной постоянной фигурой в доме. Я… я работал. Занял уже официално пост ген. директора. Старался обеспечить. Но быть отцом… этому не учили. Я думал, что если дать всё лучшее, строгость, порядок… этого будет достаточно.

Его голос сорвался. Он опустил голову, и его пальцы сжали мою руку так, что стало больно.

— Но это не заменило матери. Не заменило… тепла. Я видел эту пустоту в его глазах. Слышал, как он говорит «я взрослый». И не знал, как её заполнить. До тебя.

Он поднял на меня глаза. В них не было слёз. Была только бесконечная, выжженная усталость и что-то, похожее на надежду, такую хрупкую, что, казалось, она могла разбиться от одного неверного слова.

— Вот и вся история. Некрасивая. Неудобная. — Он вытер большим пальцем слезу с моей щеки. — Теперь ты знаешь. И… теперь ты понимаешь, почему твоё присутствие здесь… почему то, что ты делаешь… Это не просто помощь с уроками. Для него. И для меня.

Я не могла говорить. Я просто кивнула, обхватила его лицо руками и притянула к себе, целуя его в лоб, в щёки, в губы, которые были солёными от моих слёз. Это был поцелуй не страсти, а глубокого, щемящего сострадания, понимания и принятия. Принятия всей его тяжёлой правды, его боли.

Он ответил на поцелуй, обняв меня, и мы сидели так в тишине беседки, пока из сада доносился смех наших детей — одного по крови, другого по духу. Я знала, что эта рана никогда не заживёт полностью. Но теперь, зная её происхождение, я могла хотя бы попытаться не задевать её неосторожно. И, может быть, со временем помочь им обоим — и отцу, и сыну — научиться жить с ней, заполняя пустоту не дорогими игрушками и строгими правилами, а простым, настоящим теплом. Теплом, которое, кажется, я могла им дать.

— И Мария… — голос его дрогнул, он сглотнул, заставляя себя продолжить. — Если… если тебе тяжело… с этим. Со всей этой… историей. С его прошлым. С ответственнностью, которая невольно ложится на тебя… Лучше закончить сейчас. Пока… пока Демиду не станет ещё больнее, если ты…

Он не договорил. Не смог выговорить «уйдёшь». Но смысл висел в воздухе,