Все началось с измены - Рина Рофи

— Хорошо, — кивнул Маркус, хотя Демид этого не видел. — Мы скоро спустимся.

Шаги за дверью удалились. Я выдохнула, воздух с шумом вырвался из моих лёгких. Я повернулась и уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как жар стыда и облегчения заливает всё тело.

Рука Маркуса легла мне на спину, тяжёлая и успокаивающая.

— Всё, — сказал он тихо. — Теперь он знает. Иначе нельзя было. Не хочу, чтобы он строил догадки или чувствовал себя обманутым.

— Он… он нормально это воспринял? — прошептала я в подушку.

— Он воспринял это как факт, — ответил Маркус. — Как то, что солнце встаёт на востоке. Для него это проще, чем для нас. Он видел, как мы вместе. Теперь для этого есть простое объяснение.

Он перевернул меня к себе, заставив посмотреть в его глаза. В них не было сожаления или неловкости. Была та же твёрдая уверенность, с какой он вёл дела.

— Сегодня пятница. Длинные выходные. У нас есть время… привыкнуть ко всему этому. Всем. Вместе.

Он поцеловал меня — коротко, но твёрдо, как бы ставя точку в этом утреннем инциденте.

— А теперь, — добавил он с лёгкой усмешкой, — если мы не хотим, чтобы Демид начал подозревать, что мы тут занимаемся чем-то ещё, кроме сна, нам стоит встать и спуститься на завтрак. И посмотреть на ту самую клубнику, чтобы молодой садовод не загрустил.

И хотя внутри всё ещё тряслось, его спокойствие и эта простая, бытовая перспектива — завтрак, клубника, обычный день выходного дня — заставили меня успокоиться. Шаг был сделан. Самый страшный — признание перед сыном. И мы пережили его.

* * *

Мы спускались по лестнице, и я старалась не думать о том, как мы выглядим со стороны: Маркус в простых тёмных спортивных штанах и футболке, я — в похожем наборе, оба со следами только что прерванного сна на лицах. Рука Маркуса лежала у меня на пояснице — не скрывая, а скорее утверждая нашу новую утреннюю реальность.

Демид уже ждал нас в зимнем саду, где был накрыт неформальный завтрак. Увидев нас, он подскочил на месте. Его лицо не выражало ни шока, ни осуждения — только искреннее, почти театральное нетерпение.

— Папа! Маша! Ну наконец-то! — выпалил он, разводя руками. — Я уже с ума сошёл от скуки! Георгий с утра только клубнику смотрит и бормочет что-то про кислотность почвы!

Он подбежал к нам, и его взгляд скользнул с отца на меня, но не с тем испытующим любопытством, что я боялась, а с каким-то новым, лукавым пониманием.

— Мне точно нужен брат! — заявил он, как будто продолжая мысленный диалог, начатый у двери спальни. — Или, на худой конец, сестра! Чтобы было с кем войнушку устроить, пока вы… ну, спите до обеда.

Его слова, такие простые и такие взрывоопасные, повисли в воздухе. Георгий, ставивший на стол кофейник, застыл на мгновение, превратившись в статую. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки и прижалась к Маркусу.

Маркус, однако, не потерял самообладания. Он лишь слегка приподнял бровь.

— Брат или сестра, Демид, — произнёс он спокойно, подводя меня к столу, — это не игрушка от скуки. Это большая ответственность. Как за клубникой, только в тысячу раз сложнее.

— Я знаю! — парировал Демид, усаживаясь на своё место и намазывая маслом круассан. — Я буду помогать! Я уже опытный! Я и клубнику поливать буду, и с малышом возиться!

Георгий, откашлявшись, налил кофе, но его уши, кажется, были навострены как никогда. Маркус сел напротив сына, его взгляд стал серьёзным.

— Это решение, Демид. Очень серьёзное. И принимают его двое взрослых. Не по причине скуки.

— Ну я и не говорю, что прямо сейчас! — Демид отмахнулся, словно обсуждал план на следующее лето. — Просто… чтобы было в планах. А то я тут один. Неудобно как-то. И грустно. Вон у всех в классе по сестре или брату, а у кого то два!

Он сказал это так просто, с такой детской, неосознанной прямотой, что у меня сжалось сердце. В его словах не было манипуляции, только констатация своего одиночества в большом доме.

Маркус посмотрел на меня через стол. Его взгляд был вопросительным, но в нём не было давления. Был просто вопрос: «Слышишь?»

Я смотрела в свою чашку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мы только-только начали. Только что пересекли первую, самую страшную границу. А он уже строит планы на далёкое будущее, в которое включает нас как единое целое.

— Сначала, — сказала я тихо, поднимая глаза сначала на Демида, потом на Маркуса, — нужно научиться ухаживать за тем, что уже есть. За клубникой. За нами. А потом… посмотрим.

Мой ответ был уклончивым, но честным. Демид, кажется, удовлетворился им. Он кивнул, как будто получил официальное уведомление о начале долгосрочного проекта.

— Ладно. Договорились. Сначала клубника. А потом… — он многозначительно посмотрел на нас и откусил круассан.

Маркус протянул под столом руку и нашёл мою. Его пальцы сжали мою ладонь — крепко, успокаивающе.

— Договорились, — повторил он, и в этом слове, сказанном за завтраком, при ярком солнечном свете и под пристальным взглядом сына и верного слуги, было больше обязательств и обещаний, чем в любом ночном разговоре. Это был наш первый семейный договор. И, кажется, он был заключён на условиях самого младшего и самого прямолинейного члена нашей новой, странной, но уже неразрывной команды.

— Папа, а я тоже с вами спать могу?

Вопрос выпал как граната, брошенная за столом среди крошек круассана и аромата кофе. Демид спросил это так же естественно, как спрашивал про клубнику или про новый уровень в игре. Его глаза, большие и зелёные, как у отца, смотрели на Маркуса с неподдельным любопытством и желанием быть включённым во всё, что теперь происходило между взрослыми.

Воздух в зимнем саду снова стал густым. Георгий, доливавший в мой бокал апельсиновый сок, замер, и рука его дрогнула, едва не расплескав напиток. Моя собственная ложка с йогуртом застыла на полпути ко рту.

Маркус был спокоен. Он медленно отпил кофе, поставил чашку на блюдце с тихим звоном и посмотрел на сына. В его взгляде не было ни раздражения, ни смущения — только спокойная, отцовская серьёзность.

— Нет, Демид, — сказал он чётко, без колебаний. — Не можешь.

— Почему? — не сдавался Демид, его брови поползли вверх. — Раньше я иногда с тобой спал, когда мне было страшно.

— Раньше ты был меньше, — парировал Маркус. — А сейчас у тебя есть своя комната,