Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Магия существует. Переходы между мирами, как бы ни хотелось жрецам объяснять их исключительно волей богов, тоже существуют. Значит, и связь между мирами когда-то могла быть иной. Более тесной. Более проницаемой.

А если так, то люди могли знать драконов не по выдумке.

И если они их помнят именно так, то мысль, пришедшая мне в голову той ночью, оказалась особенно неприятной: что, если драконы когда-то действительно достали их настолько, что люди предпочли вытолкнуть нас из своей истории, превратить в сказочных чудовищ и захлопнуть двери между мирами? Что, если законы, к которым я привык, вся логика выбора невест, вся наша спокойная уверенность, что женщину можно встроить в род, дать ей дом, статус, защиту и считать вопрос решенным, — все это со стороны выглядит ровно так, как она и сказала? Как история про дракона, который считает чужую невесту возможной добычей.

Мысль была отвратительной.

Я не любил смотреть на привычные вещи с чужой, слишком прямой точки зрения. Не любил особенно тогда, когда эта точка зрения отказывалась быть очевидно глупой.

К утру злость улеглась. Не исчезла. Просто приняла более привычную форму — холодную, собранную, пригодную для жизни. Я встал, занялся делами и уже через несколько часов снова поехал к ней.

Упрямство? Возможно. Но не только.

Если тот разговор что-то и доказал, так это одно: меня нельзя было сломать одним неприятным сравнением, а ее — одной красивой демонстрацией силы. Значит, оставалось продолжать. Не как мальчишка, обиженный на то, что женщина не оценила его блеск. И не как хозяин, требующий покорности за проявленную щедрость. А как человек, который почему-то уже не может свернуть с выбранной дороги просто потому, что его на ней однажды укололи правдой.

Я продолжил привозить ей фрукты и сладости.

Она продолжала благодарить. Также сдержанно и также спокойно и также без явной неприязни. Именно эта перемена поначалу даже обнадеживала.

Исчезли острота, колкость, тот немедленный внутренний отпор, с которым она раньше встречала почти каждое мое появление. Алина стала ровнее. Тише. Иногда даже казалась задумчивой. Я начал надеяться — не всерьез, не глупо, но все-таки, — что время делает свое дело. Что ее боль теряет прежнюю резкость. Что имя Кости уже не живет в каждом втором ее вдохе. Что рядом со мной она постепенно учится не только защищаться, но и просто быть.

Это была ошибка.

Третий месяц беременности уже вполне обозначился. Не настолько, чтобы посторонний человек ахнул от очевидности, но достаточно, чтобы я замечал это всякий раз, как только видел ее. Живот округлился мягко, еще по-девичьи почти скромно, но уже несомненно. И в этих переменах было что-то одновременно трогательное и мучительное. Она становилась спокойнее внешне, мягче в движениях, но не слабее. Скорее наоборот — собраннее. Глубже. Как будто все главное в ней постепенно смещалось внутрь.

При этом ела она странно.

Фрукты принимала, сладости тоже. Иногда пробовала из вежливости. Но настоящую страсть в ней вызывали вещи, которым я до сих пор не находил разумного объяснения. Огурцы — в неприличных количествах. Мороженое. Хлеб с чем-то соленым, нарезанным так грубо, будто вкус зависит не от изящества, а от честности куска. А еще она продолжала варить свои земные блюда, которые пахли то слишком резко, то слишком густо, то вообще так, будто кухня переживает магический ритуал с участием чеснока, кислоты и личной воли женщины, решившей победить скуку кастрюлей.

Пробовать я отказывался.

Не из страха. Из достоинства. Хватало и того, что Эйдан, прежде спокойно вежливый, начал смотреть на меня все холоднее.

Поначалу это были мелочи. Чуть более короткие ответы. Чуть меньше желания оставаться со мной в одной комнате дольше необходимого. Чуть более явное стремление передать служанкам или Алине все, что можно, лишь бы самому не включаться в разговор. Со временем это стало заметнее. Он не грубил. Не нарушал границ открыто. Но именно потому перемена в его отношении бросалась в глаза еще сильнее. Раньше Эйдан держался как человек, который может не одобрять многие стороны мира, но не позволяет этому мешать делу. Теперь в нем появилось что-то более личное. Почти осуждение.

Я не мог понять причину.

Не сразу.

Думал, дело в беременности. В том, что он сильнее привязался к Алине как к пациентке. В том, что, наблюдая за ней ближе, начал воспринимать мои намерения не как обычную драконью логику, а как нечто, что лично ему неприятно. Возможно, все это было частью правды. Но не всей.

Шел третий месяц.

Весна окончательно ушла. Воздух менялся, становился теплее, плотнее, в садах уже жило то самое зрелое обещание лета, которое чувствуется раньше, чем начинается сам сезон. И именно в это время я вдруг заметил, что Алина больше не показывает мне неприязнь так открыто, как раньше.

Не нежность. Не доверие. Даже не симпатию.

Но внешне — покой.

Она не отстранялась так резко, не встречала каждое мое слово внутренне поднятым оружием, не колола без необходимости. И это, как ни опасно признавать, успокаивало меня сильнее, чем следовало бы. Я начал думать, что, возможно, самый острый этап уже позади. Что боль уходит вглубь. Что имя другого мужчины перестало быть в ней постоянной раной. Что рядом со мной она, сама того не замечая, начинает жить в настоящем, а не только в ожидании невозможного.

На этом, вероятно, и строится большая часть мужских заблуждений: мы слишком охотно принимаем внешнее спокойствие женщины за внутренний поворот к нам.

Праздник лета в наших землях всегда был значимым событием. Не только из-за сезона. Это был один из тех редких вечеров, когда древний порядок рода, красота, музыка, политика и игра взглядов складывались в единое пространство, где человек мог показать себя не только статусом, но и тем, как он входит в свет. Я долго не собирался звать Алину. Потом все-таки решил.

Потому что, если между нами действительно возникла хотя бы тонкая, осторожная нить, то такой вечер мог стать для нее шагом глубже в мой мир — не в ту его часть, где действуют законы, клетки и чужая воля, а в ту, где есть музыка, свет, красота и возможность увидеть меня среди других не как бедствие, а как мужчину моего положения во всей полноте того, что это положение значит.

Я приехал к ней сам и пригласил на бал. Она не ответила сразу. Подумала. И согласилась. Я помню этот момент слишком отчетливо.