Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

И вот тут он впервые за весь этот разговор сказал то, чего я от него не ожидала:

— Ему повезло с матерью.

Слова были простыми. Совсем. Но сказаны они были так серьезно и так спокойно, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Я не знала, что ответить. Не потому, что это был комплимент. А потому, что в нем не было ничего от игры. Ничего от ухаживания. Ничего от желания понравиться. Только правда, которую он, кажется, даже не пытался смягчить или красиво подать.

Это было хуже цветов. Гораздо хуже.

Я отвела взгляд первой.

— Надеюсь, — сказала тихо. — Потому что другого выбора у него уже нет.

— Выбор есть всегда, — так же негромко ответил Арден. — Но не всегда в начале.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что он говорит не только о ребенке.

Очень хотелось снова отступить, закрыться, уколоть, напомнить ему, кто он и почему между нами не может быть никаких опасных человеческих мостов. Но вечер уже сделал свое дело. Мы слишком долго говорили не как противники. И потому я просто спросила:

— А вы когда-нибудь думали о своих детях?

Вопрос вырвался сам. И я почти сразу пожалела о нем. Слишком личный. Слишком прямой.

Но Арден не отшатнулся. Даже не нахмурился.

— Да, — сказал он после короткой паузы. — Думал.

— И?

Он смотрел куда-то в темный сад.

— Я всегда считал, что у них должна быть сильная мать. Не только по крови. По характеру. По уму. Такая, рядом с которой ребенок вырастет не слабым.

Я молчала. А он продолжил уже тише:

— Раньше мне казалось, что этого достаточно.

— А теперь? — спросила я.

Он повернул голову ко мне.

— Теперь я не уверен.

И вот это снова было слишком честно. Слишком по-человечески. Слишком опасно.

Я внутренне собралась, будто руками затянула на себе невидимую шаль потуже.

На ступенях снова стало тихо. Дом за моей спиной светился теплом. Сад вокруг дышал вечером. И в этой тишине я вдруг очень остро почувствовала, что этот разговор мне запомнится. Незаслуженно сильно. А это уже само по себе было плохим знаком.

Арден

К вечеру я уже знал, что снова поеду к ней.

Решение было не самым разумным. День и без того вышел плотным: два письма с восточной границы, спор между арендаторами лесного участка, затянувшийся разговор с управляющим о поставках зерна, необходимость лично просмотреть новые храмовые требования, составленные так, будто мир существует исключительно ради удобства жрецов. Поводов остаться в замке хватало. Поводов не ехать — тоже.

Но мысль об Алине не уходила.

Не в том примитивном смысле, в каком мужчины, лишенные внутренней дисциплины, путают уязвленное самолюбие с великим чувством. Со мной все было неприятнее. Я не любил незавершенные вещи. Не любил ситуации, которые ускользают не потому, что их невозможно удержать, а потому, что ты до конца не понял, за какую часть их вообще следует держать. С Алиной происходило именно это.

Я уже попробовал очевидное. Закон. Защиту. Дом. Вежливую дистанцию. Цветы. Книги. Даже попытку дать ей время без прямого давления. И всякий раз получал не привычную женскую реакцию — не страх, не смущение, не осторожный интерес, — а нечто куда менее удобное. Цельность. Последовательность. Способность не просто говорить «нет», а жить внутри этого «нет» так, будто оно не направлено против меня, а принадлежит ей самой. Она не торговалась. Не ломалась для вида. Не кокетничала сопротивлением. Она действительно не хотела меня. И хуже всего было то, что я уже не мог объяснить это только шоком, упрямством или красивой верностью прошлому. Слишком живо. Слишком честно.

А еще был тот разговор о другом мужчине.

Я, занятый делами, все равно время от времени ловил себя на неприятной мысли: помню не смысл ее слов, а ее лицо в тот момент. Мягкость. Свет. Та безоружная уверенность, которая не нуждается ни в доказательствах, ни в защите. Это раздражало сильнее, чем следовало бы. Потому что в тот момент я вдруг очень ясно понял вещь, которая мне не понравилась: бороться мне приходится не с памятью, не с пустой романтической иллюзией, а с тем, что уже стало частью ее самой.

С подобным нельзя спорить напрямую. Нельзя давить. Нельзя насмешливо отмахнуться. Подобное либо умирает со временем, либо нет. И в случае с Алиной я уже не был уверен, что время здесь вообще работает на меня.

И все же я поехал.

Не ради красивого жеста. Не ради новой попытки поразить ее настойчивостью. Я уже начинал подозревать, что настойчивость в ее глазах скорее порок, чем достоинство. Мне нужно было увидеть ее снова. Не в памяти, не в раздражающем послевкусии разговора, а перед собой. Проверить, изменилось ли что-то после нескольких дней покоя, нового дома, поездки в город, общения с лекарем. И, если повезет, попробовать говорить с ней без заранее проигранной партии.

Когда экипаж остановился у дома, вечер уже мягко ложился на сад. Свет в окнах горел спокойно, без торжественности. Не замок. Не резиденция рода. Просто дом. И это, как ни странно, раздражало меня тоже. Потому что ей здесь шло лучше, чем в моем замке. Лучше, чем мне хотелось бы признавать.

Я вошел в дом быстро, почти машинально, поднялся наверх и без стука открыл дверь. И почти сразу понял, что ошибся.

Она сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги, в мягком вечернем свете, с таким домашним видом, который я до сих пор видел в ней слишком редко. На коленях у нее лежала морха.

Не просто лежала — устроилась там так, будто и должна была быть именно там.

Я остановился на пороге и, к своему раздражению, сначала посмотрел не на Алину, а на зверя. Морха подняла голову и посмотрела на меня с откровенной неприязнью. Не с обычной звериной настороженностью. Не с любопытством. Именно с неприязнью. Так, будто уже успела составить обо мне вполне определенное мнение и теперь не собиралась его пересматривать.

Алина это, конечно, заметила. И, разумеется, получила от происходящего удовольствие.

Дальше разговор пошел именно так, как и должен был пойти. Она напомнила мне о стуке, я не отреагировал на это так, как следовало бы, она тут же уколола меня моей же самоуверенностью, а морха, носившая теперь нелепо мягкое имя Лада, совершенно ясно дала понять, что я ей не нравлюсь.

Имя, кстати, ей подходило. Странно теплое для такого зверя. Почти домашнее. Оттого особенно неуместное рядом с клыками и тем глухим рокочущим предупреждением,