Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

могла. Про родителей, которые сначала смотрели на мое упрямство как на временное безумие, а потом, когда стало ясно, что безумие почему-то оплачивает аренду и еду, начали относиться ко всему этому чуть серьезнее.

— Они любили вас? — спросил Арден негромко, когда я на секунду замолчала.

Вопрос был неожиданным. Не потому, что сложным, а потому, что слишком прямым. Я опустила взгляд на сцепленные руки.

— По-своему, — ответила я. — Так, как умели. Не всегда так, как мне было нужно. Но да. Любили.

Он чуть кивнул, будто этот ответ был для него важнее, чем он показывал.

— А вы на них злитесь?

Я тихо выдохнула.

— Иногда. Иногда нет. Иногда мне кажется, что родители вообще половину жизни любят детей не самих по себе, а свои представления о том, какими эти дети должны стать. Потом, если повезет, они постепенно знакомятся с настоящим человеком. Если не повезет — всю жизнь обижаются, что им досталась не та версия дочери или сына, которую они заказывали.

Арден посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать как настоящее внимание.

— И вам повезло?

— В итоге — да, — сказала я после паузы. — Не сразу. Но да.

Мы снова замолчали. Сад уже окончательно потемнел, фонари вдоль дорожки горели мягче, листья шуршали над головой, и весь вечер как будто сжался вокруг этой скамьи, оставив только нас, деревья и тихий воздух.

— Вы странно говорите о доме, — произнес Арден. — Будто это не место, а люди.

Я усмехнулась.

— Так и есть. Место без нужных людей — просто стены. Иногда красивые. Иногда удобные. Иногда дорогие. Но все равно просто стены.

Он ничего не ответил сразу. И почему-то именно после этой паузы я остро почувствовала: да, этот вечер мне нравится. Не Арден целиком. Не ситуация. Не та часть истории, в которой он по-прежнему уверен, что время может склонить меня в его сторону. Но сам вечер — да. Его тишина. Его вопросы. Его неожиданная способность молчать в нужный момент. То, что он сейчас слушал меня не как помеху, не как приз, не как задачу, а просто как женщину, которая говорит о своей жизни.

Очень нехорошее, очень скользкое ощущение.

Я сразу же внутренне отступила на шаг, почти физически, будто сама себе сказала: осторожно. Не путай приятный вечер с тем, что он значит. Не забывай, кто он. Не забывай, кто ты. Не забывай, кто ждет тебя в другом мире.

Наверное, именно поэтому, когда Арден заговорил снова, я уже ответила ему не автоматически, не на злости и не из привычного упрямства, а тише. Осторожнее. Не мягче — нет, до такой степени вечер меня еще не разморил, — но честнее.

— Ваши родители были строгими людьми? — спросил он.

Я посмотрела на него чуть искоса. В сумерках его лицо казалось спокойнее обычного. Не добрее, не теплее, а именно спокойнее. Будто вечер и сад слегка приглушили в нем тот вечный внутренний металл, с которым он обычно ходил по миру.

— Да, — ответила я после паузы. — Но не одинаково. Мама у меня эмоциональная. Она могла шуметь, обижаться, переживать вслух, хвататься за сердце так, будто я не на художника учиться собралась, а решила возглавить пиратский флот. Отец был другим. Спокойнее. Тише. И от этого, если честно, иногда тяжелее. Когда человек кричит, ты хотя бы понимаешь, где у него больное место. А когда он просто смотрит на тебя и молчит так, что в этом молчании уже лежит все его неодобрение, хочется либо немедленно оправдаться, либо сбежать на другой континент.

— Вы сбежали, — заметил Арден.

— В другой город, — поправила я. — Но по ощущениям да, почти на другой континент.

Он чуть склонил голову.

— Из-за учебы?

— Из-за жизни, — ответила я. — Учеба была только поводом. Понимаете, бывают семьи, где ребенок растет внутри любви, а бывают семьи, где он растет внутри ожиданий. И если повезет, эти две вещи совпадают. У нас совпадали не всегда.

Арден молчал, и я продолжила уже сама, потому что вопрос, видимо, задел что-то, что давно лежало во мне без слов.

— Родители любили меня, я это понимаю. И сейчас понимаю лучше, чем в девятнадцать или двадцать. Но любить человека и видеть его — не одно и то же. Им казалось, что они знают, какой у меня должна быть жизнь. Какая профессия правильная. Как выглядит надежность. За кого стоит держаться. Где надо уступить. Где быть разумной. А я… — я тихо усмехнулась, — а я с детства была удивительно неудобной версией дочери. С характером. С красками. С упрямством. С абсолютной неспособностью захотеть то, что удобно другим.

— И это их злило?

— Пугало, — сказала я. — А потом уже злило. Когда человек боится за тебя, он редко выглядит благородно. Чаще всего он пытается запереть тебя в той жизни, которая кажется ему безопасной. Даже если эта жизнь тебе не подходит.

Арден несколько секунд шел молча, глядя перед собой. Потом спросил:

— Вы часто с ними спорили?

Я коротко рассмеялась.

— Если честно, это была одна из главных семейных традиций. Не знаю, передается ли такое по крови, но у нас все умели делать вид, что говорят о твоем благе, в то время как на самом деле защищают собственный страх. Мама плакала. Отец молчал. Я злилась. Потом мы все расходились по комнатам с видом людей, которых глубоко не поняли в лучших чувствах.

— Но вы все-таки вернулись к ним в этот ваш отпуск.

— Вернулась, — кивнула я. — Потому что взрослеешь, и злость уже не кажется единственным возможным языком. Потому что понимаешь: родители тоже люди. Со своими неудачами, страхами, кривыми способами любить. И еще потому, что, как ни крути, это мой дом. Земной. Настоящий. Там море. Там мама ругается на кусты. Там отец ворчит, что чай остыл. Там все привычное. Свое. Даже если временами хочется в это свое швырнуть тапком.

На последних словах Арден вдруг едва заметно усмехнулся. Я поймала это боковым зрением и приподняла бровь.

— Вы сейчас улыбнулись?

— Возможно, — невозмутимо ответил он.

— От чего именно? От тапка? Или от того, что я, по-вашему, недостаточно благоговейно говорю о семье?

— От того, что вы удивительно живо описываете людей, — сказал он. — Они у вас не выглядят ни святыми, ни чудовищами. Это… редкое качество.

Я посмотрела на него внимательнее.

— А как у вас?

Он чуть помедлил. Всего на мгновение, но я это заметила.

— Моя семья устроена иначе.

— Это я уже поняла, — хмыкнула я. — У вас вообще все устроено иначе. Законы, браки, привычка входить