Беглая целительница для дракона - Виктория Серебрянская

я наткнулась на массивную книгу в потемневшем от времени кожаном переплете. «Реестр земель и достояний центральных провинций». Пальцы, испачканные в серой пыли, дрогнули и принялись суетливо перелистывать страницы.

Вот оно!.. Старая карта окрестностей Вельдентара, где мои родовые земли граничили с королевскими лесами. Маленький кружок, обведенный красными чернилами. И приписка на полях, сделанная чьим-то мелким, въедливым почерком: «Рудник „Слезы Дракона“. Ожидаемая выработка — 40 карат в месяц. Единственный источник стабильного кристалла для столичных мастерских артефакторов. Статус: неделимое наследство по линии рода...»

Я никогда не была хорошим математиком. Но с логикой дружила всегда. И сейчас все внутри мгновенно похолодело от осознания. Сорок карат в месяц. В мире, где магия — это не цирковые фокусы на площади, а артиллерия, медицина, быт и защита границ, такие камни могут стоить дороже жизней целых полков. Это уже не просто богатство. Это власть в ее самом чистом, концентрированном виде. Тот, кто владеет шахтой, владеет лояльностью магов и вниманием короны.

Теперь упорство маркиза д’Артуа обрело для меня совсем другие и очень четкие очертания. Он за мной не ради задетой чести охотится. Он идет за источником силы. От такого не отказываются из-за капризов невесты. Ради такого идут по трупам близких и друзей. Его не остановят ни горы, ни снег, ни даже Райкер Грейвс, если тот станет у него на пути. И это было по-настоящему страшно.

Но был и другой вопрос, который жег сердце холодным огнем. Моя семья. Мой брат. Насколько я помнила из обрывков памяти Илены, шахту, ее наследство «проиграли» или «отдали за долги». Но сорок карат «слез дракона» ежемесячно... никакой карточный долг не может быть настолько огромным. Я успела неплохо узнать родных Илены. Семья не могла просто так расстаться с курицей, несущей золотые яйца, если только их не прижали к стене чем-то потяжелее денежных расписок. Здесь пахло не просто азартом брата, а чем-то похлеще, чем-то таким, в чем я была лишь удобным инструментом для передачи прав собственности. Проигрыш брата был лишь ширмой, удобным поводом, чтобы легализовать захват сокровища, которое маркиз д'Артуа считал своим по праву сильного. А это значит, что я обречена…

Я почти перестала дышать, глядя на эти строки. Бумага была старой, пожелтевшей, но буквы на ней горели для меня ярче глаз Райкера. Де Вер не солгал. Я действительно была не просто беглянкой. Я оказалась золотой жилой, из которой можно было бесконечно черпать силу и власть.

Тяжелые шаги в коридоре заставили меня вздрогнуть. Судорожно засунув папку обратно в шкаф и привалившись к полке, я постаралась выровнять дыхание.

Кажется, целую вечность спустя дверь открылась, и на пороге появился Крэй. Он выглядел усталым, на лбу блестели капли пота, а хромота стала заметнее. Но войдя, старый солдат первым делом быстро окинул помещение цепким взглядом. И только потом сообщил:

— Капитан Хорн просит прощения, леди Илена, — прохрипел он. — Спор был пустяковым, но без старой памяти не обошлось. Я провожу вас в лазарет? Скоро ужин. Засиделись вы тут в пыли.

Я посмотрела на Крэя. В его выцветших глазах не было места для сантиментов. Только не рассуждающая готовность исполнять приказ. Старый пес, который не думает о морали, пока хозяин указывает цель. Верил ли он в то, что охраняет «свет» своего лорда, или знал, что сторожит самый ценный актив Грейвса? Была ли я для него человеком, или просто единицей в реестре имущества, которую приказано беречь любой ценой?

Ответа на этот вопрос у меня не было. И задавать его Крэю я считала бессмысленным. Даже если он и знает ответ, мне правду не скажет. Так уж устроен этот мир: женщины в нем — хорошенькие глупышки, недостойные делить тяготы с мужчинами.

— Да, Крэй, — голос мой был сухим и бесцветным, как пепел, оставшийся в камине. — Пойдемте. Здесь действительно больше нечего искать.

Я вышла в коридор, чувствуя на пальце тяжесть перстня. Теперь он казался мне не щитом, а кандалами. И золото в его камне больше не напоминало глаза Райкера. Теперь оно пахло только деньгами и кровью.

Едва мы вышли из тяжелых дверей восточной башни, ледяной воздух Кьельберга ударил в лицо, с легкостью выбивая из легких остатки библиотечной пыли. После заброшенного архива мороз казался почти осязаемым, он мгновенно прошил тонкое полотно платья сотнями ледяных игл. Я непроизвольно сжалась, обхватив себя руками, но ноги сами несли меня вперед — прочь от Армана, прочь от давящих стен библиотеки. Мысли в голове все еще метались, как испуганные птицы, и я даже не сразу поняла, почему мир вокруг внезапно стал серым и тяжелым.

Тяжелая, грубая ткань легла на мои плечи, придавив к земле своим весом. Я вздрогнула и обернулась.

Крэй, оставшийся в одной поношенной кожаной куртке, невозмутимо застегивал на моей шее медную бляху своего подбитого мехом плаща. От ткани пахло старой шерстью, горьким табаком и холодом, но это был запах реальности, возвращающий в чувство лучше любого нашатыря.

— Замерзнете, леди, — коротко бросил ветеран, перехватывая мой вопросительный взгляд. — Лорд Грейвс не для того меня оставлял, чтобы я вам позволил простудиться в первую же ночь. Идемте, заглянем в ваши покои, возьмете свои вещи. В лазарет в моем обноске идти негоже.

Его ворчание, обыденное и лишенное всякого пафоса, вдруг подействовало как якорь. Я вдруг осознала, что вылетела на улицу, как была: в одном платье, в котором ходила в столовую. Стало стыдно, что кому-то приходится за меня думать об элементарном, и я послушно кивнула, позволяя Крэю увести меня назад, в жилое крыло.

Пока мы шли, я зябко куталась в его огромный плащ, чувствуя, как внутри постепенно затихает дрожь. А зашли в мою комнату буквально на минуту — я сменила легкое платье на более плотное, набросила сверху плащ и подбитую мехом безрукавку Стефана. Теперь, когда тело согрелось, мозг окончательно переключился в режим «Елена-врач».

Когда мы снова вышли во двор, направляясь к лазарету, я уже смотрела на крепость другими глазами. Вечерний Кьельберг был прекрасен в своей суровой простоте. Над крышами казарм стоял густой, сизый дым — в очагах жгли торф и сосновые дрова. Пахло хвоей, свежим хлебом и конским навозом из ближайшей конюшни. У костра, разведенного в огромной железной чаше посреди двора, сменившиеся с постов дозорные грели руки. Слышался мерный звон из кузницы — там кто-то, несмотря на поздний час, правил погнутую кирасу. Короткое, злое дзынь-дзынь разлеталось в морозном воздухе, смешиваясь с