48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

– Рейвен еще здесь?

– Собирает вещи. Я не хочу говорить об этом. Просто зашел предупредить, что нам тоже придется уехать.

– Ну вот, а я только привыкла к воде из-под крана.

– Для нашей же безопасности. Кто знает, что еще у дочери Торна на уме.

Я опускаю глаза.

– Разумеется.

Рейвен больше нет. Теперь она – просто безликая «дочь Торна». Чтобы разрядить ситуацию, я встаю, делая вид, что мне нужно идти. Только куда, сама не знаю. Ник вскакивает следом.

– Я хотел тебе кое-что сказать.

Мы стоим в проходе между креслами, слишком близко друг к другу. От Ника пахнет мятой и хвойным лесом, внезапно напоминающим мне… дом. Но не тот, что, возможно, был у меня когда-то; я вдруг понимаю, что с этим запахом ассоциируется наш первый особняк среди густого ельника, где мы не давали другу другу прохода, ругались каждый божий день, – и от этих воспоминаний веет спокойствием и уютом. Я вдыхаю глубже. Мое сердце бьется так, словно пытается вырваться из грудной клетки и сбежать. Ник продолжает:

– Вернее, хотел извиниться за то, как вел себя с тобой. Тогда, прежде. Выходит, ты единственная, кто был со мной честен с самого начала.

Я хмыкаю:

– Даже говоря гадости о том, насколько ты был невыносим?

– Зато они были правдой.

Ник колеблется. Я тоже нервничаю, натягивая рукава кофты на ладони, от чего она сползает с плеча. Лавант медленно поднимает руку и касается оголившейся кожи. По шее разбегаются мурашки, и я резко вдыхаю.

– У тебя так много веснушек, – едва слышно произносит он. Мы стоим настолько близко, что одно неловкое движение – и тела соприкоснутся. Но Ник ждет, не приближаясь и не отодвигаясь ни на дюйм. И это расстояние вдоха между нами сводит с ума. Как же хочется провести кончиками пальцев по его щеке, прикоснуться к самодовольному изгибу губ, хотя бы на одну секунду. С тех самых пор, как я прочитала его дневник, эта мысль не дает мне покоя; но больше всего пугает то, что от его близости тепло разливается по венам, словно расплавленный воск, до краев заполняя и согревая каждую клетку.

– Джесс сказал, что я похожа на яйцо в крапинку, – шепотом отвечаю я, старательно делая вид, что пересчитываю пуговицы на его черной рубашке, – а Шон предложил их свести.

Ладонь Ника опускается на мою талию.

– Идиоты, – едва слышно произносит он, наклоняется и касается губами кожи между шеей и плечом.

Я выдыхаю, хватаясь за него, чтобы удержаться. Не на ногах – в этом мире. В голове бьется пойманная в силки мысль, что одного этого слова достаточно, чтобы перестать дышать. Не зажившие на руках порезы от соприкосновения с тканью снова начинают ныть. Ник медленно отстраняется, глядя на рукав собственной рубашки. В месте, где была моя ладонь, расплываются несколько алых пятен.

– Я поищу аптечку, – говорит он и уходит, а я так и остаюсь стоять посреди комнаты, пытаясь собрать себя заново. Зажав ранки пальцами, опускаюсь обратно на диван, делаю глубокий вдох. Шаги возвращаются. Но, когда поднимаю глаза, улыбка на лице гаснет, потому что входит Джесс.

Он закрывает двери и присаживается напротив. Ровно туда же, где несколько минут назад сидел его брат. Молчание заполняет комнату, но я продолжаю ждать. В конце концов Джесс не выдерживает.

– Его к тебе тянет.

Эти слова звучат как поражение. Его поражение – в битве, в которой я не участвовала, но в кои-то веки одержала победу. Поборов прилив смущения, я отвечаю, едва сдерживая улыбку:

– Знаю.

Джесс молчит. А потом вдруг произносит:

– Ты не сможешь сделать его счастливым.

Я тяжело вздыхаю. Снова он за свое.

– Почему ты не дашь мне шанса?

– Потому что у тебя не получится.

Джесс достает из кармана сложенную в несколько раз бумагу. По мелкой сетке изломов понятно, что лист был когда-то грубо вырван и беспорядочно скомкан.

– Прочти. Нашел это в твоей квартире сразу после побега.

Я протягиваю руку и разворачиваю бумагу. Это мой почерк. Сердце холодеет.

«Мне ли не знать, как опасны могут быть дневники. Но я продолжаю писать, потому что иначе это знание просто меня уничтожит. Я должна рассказать этот секрет, выдать его бумаге, а потом сожгу или спрячу так далеко, что никто никогда не отыщет…»

Глава 15. Убивает правда…

Это конец, потому что я влюблена в Ника до безумия. Словно за спиной, покалывая и зудя, режутся огромные белые крылья. И плевать на то, что люди не могут летать. Но правда медленно убивает…

– Чертова чокнутая семья. От вас сплошные проблемы. Если б не ты, меня бы здесь не было, а Тай не лежал бы в могиле! – буквально выплюнул Ник мне в лицо. Слова резкие, словно пощечина, разнеслись по холодному молчанию кладбища. Как удар тяжелой ладонью.

– Ник, я не хотела… – Я попыталась коснуться его плеча, но он резко отпрянул.

– Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!

Не по моей вине случилось то, что случилось! Ник не имел права меня обвинять, и я не сдержалась. Я сорвалась на него, обзывая последними словами. И вот, как и десять лет назад, между нами сыпались обвинения, словно осколки разбитых стекол. Он ушел, проклиная все на свете, в том числе и меня. А я, глотая слезы, крикнула ему вслед, что ненавижу, развернулась и бежала до самого дома, так ни разу и не оглянувшись.

Не разуваясь, я влетела в комнату, распахнула личный дневник и начеркала крупными буквами на полстраницы: «ПОШЕЛ ТЫ, ЛАВАНТ!», а потом разрыдалась. Потому что сожалела о словах, что бросила ему в лицо, в то время как настоящие чувства много лет томились внутри, боясь быть выплеснутыми на волю. Потому что я боялась его, боялась как никого в мире. Но это был не тот страх, что я испытывала, каменея на ковре в кабинете отца: парализующий, едкий, пробирающий до самых костей. Когда я видела Ника, ощущение было иным. Оно поднималось из самых глубин тела и растекалось внутри – покалывая, заливая лицо краской. И хотелось бежать как можно дальше. Потому что каждый раз, когда передо мной возникал симпатичный парень, я сбегала. Неосознанно. Объективно понимая, что не каждый оценит мое лицо, усыпанное пигментными пятнами, но больше всего боясь увидеть в чужих глазах разочарование.

Собираясь в тот день на встречу, я записала до последней буквы всё, что хотела ему